Книга Глубокие воды, страница 160 – Фиона Марухнич

Я сглотнула вязкую слюну, и повернувшись к молодому парню, пролепетала:

— Латте, пожалуйста, на кокосовом, — губы пересохли, страх сковал внутренности, но я постаралась вымучено улыбнуться, насколько это было возможно.

Молодой парень, с лучезарной улыбкой и кудрявой копной, записал пожелания и добавил:

— Что-нибудь к латте?

— Не-е… — начала я, но меня перебил Марат.

— Этим красоткам по тирамису и эклеру, а мне двойной эспрессо с коньяком «Хеннесси».

Игорь, продолжая обнимать Катю, добавил:

— А мне виски "Макаллан" 18-летней выдержки со льдом.

Пистолета уже видно не было. Грёбанные ублюдки.

Застыв в этом театре ужаса, я наблюдала, как официант, одарив нас дежурной улыбкой, исчез в лабиринтах этого странного места. Я же продолжала сидеть на краешке стула, словно на пружинах готовая сорваться в бегство.

— Держись, — прошептала я Кате, стараясь вложить в эти слова хоть крупицу уверенности, в которой сама отчаянно нуждалась.

Лгала ей, лгала себе, лишь бы выжить. Вырваться из этой западни, из цепких лап этих хищников. И где-то глубоко внутри теплилась надежда, последний шанс, что Адам нас спасёт.

И вот, вернулся молодой человек, поставив наши напитки и десерты на стол, и вновь, словно по сценарию, пожелал нам "приятного вечера", удаляясь из поля зрения.

Мы снова остались один на один с этими чудовищами в человеческом обличье.

— Ешьте, красотки, — промурлыкал Игорь, убирая свою руку с плеча Кати.

Катя, словно освобождённая от гнёта, смогла наконец-то вдохнуть полной грудью. С самого моего появления здесь она не произнесла ни слова.

— Ешь! — приказал Марат, и я, не смея ослушаться, подхватила ложку и отрезала кусочек тирамису.

Поднесла ко рту, прожевала, проглотила.

Вкус еды остался где-то далеко, за гранью моего восприятия. Внутри всё сжалось от ужаса, мне хотелось не есть, мне хотелось блевать прямо здесь, посреди этого вычурного, зловещего заведения, желательно на рожи Марата и Игоря, чтобы они захлебнулись в моей блевотине.

Но я взяла кружку латте и под пристальным, оценивающим взглядом этих двоих отпила, чувствуя, как во рту пересыхает ещё больше.

Катя нервно ела свой тирамису, будто пытаясь проглотить как можно скорее, словно боялась вызвать недовольство Игоря. Он только тихо посмеивался, наблюдая за этим нервным, импульсивным поеданием, словно за представлением в цирке. Дуло по-прежнему давило ей в живот.

Это было предупреждение. Для меня. Если я сделаю хоть какую-то попытку связаться с Адамом, что-то предпринять, то жизнь Кати окажется на моей совести.

Собрав остатки мужества, я посмотрела в глаза Марату и тихо попросила:

— Отпустите Катю, она вам не нужна…

Тишина. Тяжелая, давящая… Я чувствовала на себе их изучающие взгляды, прожигающие насквозь. Но я не моргала, не отводила взгляда, я ждала, что они скажут.

«Щёлк!»

Я застыла, не в силах пошевелиться. Фотография. Что это значит? Чего добиваются эти ублюдки?

— Что… это? — прошептала я, чувствуя себя оленем в свете фар.

— Это для твоего дяди Адама, — промурлыкал Марат, усмехаясь. Его глаза сверкнули злорадством. — Даже нет, это для твоего любовника-дяди Адама. Он так будет бояться за свою крошку, что сделает всё, что нам нужно!

Улыбка стала зловещей, самодовольной. О чём они вообще? Почему Адам вообще с ними хоть как-то взаимодействует? Я ничего не понимала.