Книга Продана, страница 42 – Фиона Марухнич

— Как скажешь, — отвечаю я ровным, бесстрастным тоном, будто мы обсуждаем погоду, а не тот факт, что он собирается сделать меня своей пленницей, отнюдь, не трофейной невестой, за которую без зазрения совести отвалил два миллиона долларов.

Он останавливается посреди оживлённой улицы, неожиданно и резко, и я, не успев среагировать, снова врезаюсь в его твёрдую, как гранит, спину. Чёрт бы его побрал!

Поворачивается ко мне — медленно, хищно, — и в его глазах, помимо ледяного холода и неприкрытой ненависти, я замечаю что-то новое, но от этого не менее зловещее — интерес. Неужели… только не это! Сердце пропускает удар, дыхание замирает в горле, и я не могу отвести взгляд от его пронзительных, изучающих глаз.

Он делает неожиданный, дерзкий жест, который выбивает из меня остатки самообладания и заставляет внутренности сжаться в тугой комок. Его рука взлетает вверх молниеносно, и вот уже стальные пальцы сжимают мой подбородок, грубо заставляя запрокинуть голову. Его хватка причиняет боль, но я не позволяю себе вздрогнуть. Он чертовски высок, возвышается надо мной, как скала, а я… я кажусь такой маленькой, беззащитной в его руках, под его тяжёлым, цепким взглядом.

— Что ты скрываешь, маленькая дикарка? — шепчет он, наклоняясь ближе, опаляя своим дыханием мою щеку. — Что-то настолько ценное, что стоит двух миллионов? Или это просто умение хорошо притворяться?

Его голос — хриплый, бархатистый — проникает под кожу, вызывая странную, нежелательную дрожь. Он слишком близко. Опасно близко. От его близости кровь отливает от лица, а все внутренности скручиваются в тугой, болезненный узел. Сердце бешено колотится в груди, готовое вырваться наружу. Кажется, ещё мгновение, и оно не выдержит этого напряжения. Хочется оттолкнуть его, вырваться из его хватки, бежать без оглядки, но я стою, словно парализованная, боясь пошевелиться, боясь выдать свой страх.

— Я ничего не скрываю, — шепчу я в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипит.

Каждая клеточка моего тела кричит о протесте, о желании вырваться из его плена, но я заставляю надеть на себя маску невозмутимости. Он не должен, не имеет права увидеть ту ненависть, что клокочет глубоко в душе, готовая в любой момент вырваться наружу.

— Правда? — медленно, тягуче растягивает он слово, и в этом слове сквозит неприкрытое сомнение. Его пальцы, грубо сжимающие мой подбородок, не дают отвернуться, заставляя смотреть прямо в глаза. Этот взгляд… в нём насмешка, вызов и что-то ещё, что я не могу, да и не хочу распознавать. — А мне кажется, что ты просто делаешь вид, что ты тихоня, невинная овечка, а на самом деле… — он обрывает фразу на полуслове, словно присматриваясь к моей реакции, и на его губах играет лукавая, озорная, почти хищная улыбка. — …в глубине души таишь такую же порочность, как у своих мерзких родителей. Интересно, какие именно грехи ты унаследовала от них, маленькая грешница?

Сердце колотится в груди с такой скоростью, что пульсация отдаётся болезненной вибрацией в висках. Я сглатываю вязкую слюну, изо всех сил стараясь не выдать своего страха разоблачения, но понимаю, что это бесполезно. Кажется, он видит меня насквозь, ощущает каждую мою эмоцию, каждое колебание.

В горле пересохло, становится трудно дышать. Этот пристальный взгляд, эта недосказанность, это двусмысленность — всё это давит на меня с невыносимой силой. Я готова вытерпеть что угодно: ненависть, злобу, отстранённость, унижение — всё, что угодно, лишь бы не этот непонятный, пугающий, обжигающий интерес, который я вижу в его глазах. Лучше ледяная стена отчуждения, чем этот жар, который грозит испепелить меня дотла. Лучше открытая вражда, чем эта игра в кошки-мышки, где я явно в роли загнанной в угол мыши, а он — хищный кот, готовый в любой момент выпустить когти.