Книга Птица, лишенная голоса, страница 147 – Рукие Идели

Я не могла выбросить из головы девушку, которая поцеловала Карана. Она назвала его «любимым». Я не была настолько глупа, чтобы не видеть, что Каран проявлял ко мне симпатию. Я понимала, что нравлюсь ему. Но разве это не равносильно измене, если в его жизни уже был кто-то другой?

Он и тебе изменял, Ляль. Играл с твоими чувствами, это тоже своего рода измена.

Я склонила голову и вытянула ноги. Внутри все еще полыхало от гнева. Все самое ценное, во что я верила, обратилось в прах. Мне казалось, что я потеряла веру в человечность. Почему я так ему доверяла? Почему я позволила себе привязаться к нему?

Поэтому я ненавидела любовь. Я не была влюблена в Карана, но все же любила его. Я любила Омера и Арифа, но любовь к Карану была иной. С того момента, как мы встретились, Каран пробуждал во мне чувства, до этого мирно дремавшие в глубине моего сердца. Я не была влюблена. Если бы я влюбилась, неужели не почувствовала бы? Но почему тогда так сильно болит в груди? Почему мне кажется, как чья-то рука сжимает сердце?

Я зажмурила глаза, как вдруг услышала его голос.

— Ляль? – послышалось за дверью. – Ты спишь?

А я ведь даже позволила ему называть меня «Ляль».

— Мы можем поговорить? Пожалуйста, позволь объяснить, не оставляй это так.

Я истерично засмеялась. Как часто он делал так, не давая мне побыть одной? Имела ли я право требовать от него объяснений? Мы же не вместе, как я могу что-то от него хотеть?

Может, нужно спросить: «Почему ты заставил меня поверить, что заботишься обо мне?»

А может, я должна прокричать: «Как у тебя могла быть девушка?»

«Ты не думал о том, что я чувствую, когда играл со мной?» – я не могла произнести даже этого.

У меня не было права открывать рот и претендовать хоть на что-то. Он принял меня в свой дом и был рядом. Может, в его глазах я была не гостьей, а скорее другом, но это было все. Как я могла быть кем-то большим для него, когда его сердце уже занято?

За дверью больше не раздалось ни звука, и я поняла, что Каран ушел. Ему все равно пришлось бы уйти. Что он собирался мне сказать? Что он с Аху не по своей воле? Что он ввязался в отношения, которых не хотел? Кто мог заставить такого человека, как Каран, ввязаться в это? Я не поверила бы ни единому слову. Она назвала его «любимый» с такой искренностью, что это не могло быть просто игрой.

Я дышала, но воздух не достигал легких. Мои ожидания острым лезвием вспарывали внутренности.

Не знаю, как долго я оставалась под холодным душем, но, выйдя из ванной, я ощутила, как все мое тело колотит мелкая дрожь. Я вытерлась полотенцем и натянула старую одежду, стараясь не думать об иголках холода, покалывающих кожу. Рискуя в очередной раз заболеть, я высушила волосы и легла в кровать.

Рана на губе ныла так сильно, что казалось, будто боль со всего тела сконцентрировалась в одной маленькой точке. Когда я снова вспомнила их поцелуй, волна обреченности, словно ветер, которому я не могла сопротивляться, пронеслась по моему телу. Лежа под одеялом, я тряслась как осиновый лист. Внешне могло показаться, что меня бьет озноб из-за температуры. Но это не тело билось в конвульсиях, а моя душа. Меня опять с корнями вырвало из земли, которой я доверилась.

«Я никому не позволю тебя обидеть», – сказал он, а сам в тот же миг ранил больнее всех.