Книга Союз, заключенный в Аду, страница 47 – Миранда Эдвардс

Но Оран хотел не этого. Я была игрушкой. Нелюбимой и презираемой».

— Ты ведешь дневник? – от неожиданно раздавшегося голос я резко закрываю свой журнал и поднимаю голову.

Селена стоит в дверном проеме, плечом прижавшись к косяку. С ее приезда прошло два дня, и мне нравилось, что она забрала внимание Гидеона на себя, мне по душе мое уединение. К тому же мне вернули мою комнату. Без дверей, но все-таки вернули. Сев на кровати и натянув рукава до запястий, оглядываю Селену и в очередной раз поражаюсь ее красоте. Она одета в хлопковое белое платье с высокой талией и длинными рукавами, вырез сердечком красиво подчеркивает ее идеальное декольте. Густые блондинистые волосы забраны в низкий небрежный пучок, а несколько прядей обрамляют ее высокие, острые скулы.

— Что-то вроде того, – бормочу я, убрав дневник под подушку. – Все записи я веду исключительно на русском, но все равно прячу его. Наверное, привычка.

Селена усмехается. Ее поза не кажется враждебной, как и улыбка. Селена не скалится и не выглядит так, словно хочет оторвать мне голову. Или расстрелять. Если честно, она выглядит очень счастливой. Ее кожа и глаза буквально светятся.

— Раньше мы с братом и мамой переговаривались на итальянском, чтобы никто из окружающих нас не понимал, – Селена делает шаг в комнату, но не заходит слишком далеко. – Мама считала, что мы должны знать свои корни.

— Ты можешь зайти, – киваю в сторону стула. Только потом до меня доходят слова Селены. – Так ты итальянка?

Селена, кивнув, садится за мой туалетный столик. На ее губах расплывается улыбка, и девушка накрывает живот рукой. Жест такой нежный, что мне сразу становится все понятно. Селена беременна. Но поздравить я не решаюсь, вдруг ее добродушный настрой закончится сразу же после моих слов.

— Да, тайный язык был удобен, – с улыбкой говорит Селена. – Но потом четыре огромных говнюка, которые стали моей семьей, выучили его, и мы с братом потеряли крутой способ секретничать прилюдно.

С братом? Пусть я все еще на таблетках, ослабляющих умственную деятельность, уверена, что Селена упоминала маму.

— Слушай, – начинает она, – возможно, я была немного резковата с тобой, но пойми меня, я уже однажды видела, как Гида подстрелили, и сейчас я довольно остро на все реагирую.

Селена вновь кладет руку на живот и улыбается. Подняв глаза на меня, она осматривает меня, особенно мои руки. Я выгляжу помятой.

Да брось, Аврора, ты выглядишь просто ужасно.

Несколько пятен украшают мои штаны и лонгслив, хотя я и не помню, когда ела в последний раз. Наверное, дело в смене повязок. Волосы похожи на гнездо, а лицо… скажем так, мама бы пришла в ужас, увидев меня. Селена не слепая, она прекрасно видит, насколько я потрепана. Возможно, она пришла сюда из жалости. Сомневаюсь, что Гидеон стал бы заступаться за меня и заставлять Селену извиняться. Второе вообще вряд ли возможно, как мне кажется. Эту женщину не заставишь делать то, чего она не хочет.

— Ничего, я все понимаю, – бормочу я, выдержав ее взгляд. – Он твоя семья.

На последнем слове мой голос срывается. Жалость – самое поганое чувство в мире, особенно жалость к себе. Она еще и бессмысленна, потому что жизнь никчемна сама по себе. Жалея себя, ты выставляешь никчемной и себя.

Не понимаю, когда семья стала такой болезненной темой? Когда я лежала там, в ванной, я ненавидела маму за то, что родила меня. Знаю, что это очень глупо, но я слишком устала от такой жизни. Я винила в отца в бездействии, а Владимира – в использовании меня. Черт, да я даже успела обругать Рому за его смерть. Он бы не допустил всего этого, он боролся за меня до конца. Если бы у меня была семья, как у Селены, ни Эйден, ни… Сара – никто бы не пострадал.