Книга Союз, заключенный в Аду, страница 160 – Миранда Эдвардс

Эйден кидает взгляд в мою сторону, и я взмаливаюсь:

— Прошу, отпусти их. Они никогда не делали мне больно.

Глаза Эйдена наливаются гневом и тьмой, от чего я вжимаюсь в стену, ударяясь головой о батарею. Запястье ноет от металлических оков.

— Ошибаешься, – Эйден качает головой и отворачивается. – Сейчас я докажу тебе.

Он твердо обхватывает рукоять пистолета и делает глубокий вдох, успокаивая безумное пламя внутри.

— Игорь, твоя очередь каяться, – объявляет Эйден. Отец порывается посмотреть на меня, но вдруг столбенеет. – Расскажи мне, что произошло на шестнадцатый день рождения Авроры, который вы праздновали в загородном доме.

Непонимающе уставляюсь на отца, ожидая, что же он ответит. Про свой шестнадцатый день рождения я помню не больше, чем о всех праздниках, начиная с четырнадцати лет. Он был грязным и болезненным. Помню, что в тот раз Оран и Коннал решили подарить свой «подарок» в игральной зале. Они истязали меня на бильярдном столе, заставляя смотреть на все. Но в тот день они закончили довольно быстро, потому что гостей было больше, чем обычно. Я убедила родителей позвать Владимира и его дочерей, надеясь, что присутствие пахана смутит их.

Не смутило.

Папа раньше любил бильярд, но почему-то не прикасался к кию… как раз с моего шестнадцатилетия. Он даже переделал все комнаты со столами в музыкальные комнаты или другую странную ерунду.

Что это значит?

Чувствую, что мне не понравится ответ. И мертвый Владимир станет самым последним в списке печальных событий этого месяца. Если вообще его смерть можно считать чем-то грустным.

Папа качает головой, то ли пытаясь отогнать воспоминания, то ли отказываясь отвечать на вопрос. Тогда Эйден хватает его за лицо и заставляет смотреть на него.

— Ты помнишь правила. Если не расскажешь ты, я просто пристрелю тебя и расскажу все сам, – рычит он. – Поведаю о страшной тайне, которую ты раскрыл мне, когда я приходил к тебе в первый раз.

И тут отец начинает плакать. Эйден отпускает его и отступает. Папа смотрит на меня, и его взгляд разбивает мне сердце. Слезы стекают по его резко постаревшему лицу, огибая морщины. Он всхлипывает и хрипит:

— Прости меня, родная. Молю, прости.

Не могу ничего ответить. Я замираю не в силах даже открыть рот. Отец называл меня так лишь однажды. Когда умерли Рома и дядя Николай. Одно это не сулит ничего хорошего.

— В тот день я пошел искать тебя, но встретил Надю, – начинает отец. Он даже не доходит до сути, но я… понимаю все. Боже мой! Хочу убежать, вылезти из своего тела, уснуть и проснуться, когда все это закончится. – Она плакала, и я спросил, в чем дело. Надя молчала, говорила, что ты запретила рассказывать. Но все же спустя некоторое время призналась. Она рассказала, где…

Отец запинается. Он заставляет себя смотреть на меня. Наблюдать, как каждое слово ломает меня. Эта пытка не идет в сравнение с тем, что пережила я.

— Надя сказала мне, где вы с Ораном и Конналом, – их имена отец произносит сквозь плотно стиснутые зубы, – и что они с тобой делают.

Обличенная в слова горькая правда, которую я уже осознала сама, делает еще больнее. Отец знал. Знал до свадьбы, что они со мной творили. Как насиловали и терзали, словно я не человек, а ничто. Пустое место, игрушка, с которой можно поступать, как им заблагорассудится.