Книга Время волка, страница 9 – Дж. Сидни Джонс

И Фрида приняла решение. Никаких перерывов для настройки или смены рояля, поскольку в этом случае неизбежно исчезнет магия музыки и аудитория будет потеряна. У нее есть выход, и она воспользуется им.

Перед ней не было нот: музыку она хранила в своем сознании и в сердце. Светлые волосы упали ей на спину, когда Фрида выпрямилась на стуле. Подняв голову, она закрыла глаза перед тем, как приступить к следующей части. Тонкие, но не столь уж длинные и не отличавшиеся особым изяществом пальцы на мгновение застыли над клавиатурой, как бы повиснув на невидимых нитях. В зале воцарилась абсолютная тишина. И в это мгновение ей захотелось узнать, присутствует ли на концерте Константин.

Решение пришло быстро: она транспонирует произведение на октаву выше и таким образом обойдет чуть ли не во всех пассажах фальшиво звучавшую ноту фа-бекар. Ей нетрудно было представить себе, как зазвучит при этом ее игра. Но рукам придется нелегко: ведь надо будет по-новому пройтись по клавиатуре. Сердце трепетно билось, что и понятно: ей как-никак предстояло вынести на суд меломанов новую трактовку концерта. Она испытывала уже не страх, а только радостное возбуждение и жажду победы. В общем, все как у сельского лыжника, вышедшего на финишную прямую.

Она кивнула Феликсу. Он, хоть и казался удивленным, властно поднял свою палочку, и музыка полилась – прекрасная, грустная мелодия в темпе адажио. Фрида чувствовала, как все ее существо сливается воедино с музыкой и что она завораживает своим исполнительским мастерством сидящих в зале людей. Она брала на целую октаву выше оркестра, и музыка ее звучала почти на грани диссонанса. Послышался испуганный вздох. Фрида не поняла, кто так вздохнул: один ли из сидевших в зале, или же дирижер. Но отступать было нельзя. Ей хотелось лишь, чтобы вздох этот сделал Константин с его больным сердцем. Этот мерзавец являл собою Сальери по отношению к ней, хотя сама она никогда не претендовала на роль Моцарта.

Музыка захватила ее. Она поняла, что снова завладела аудиторией. И в сердце ее не осталось места для неприязни и вражды: оно было открыто лишь для любви. Она интуитивно касалась нужных клавиш и, по-новому воспринимая это звучавшее чувственно произведение, готова была заключить в свои объятия весь мир. Транспонирование позволило ей открыть для себя прежде ускользавшие от нее чарующие слух новые созвучия, консонансы и тончайшие переходы. Оркестр сперва робко, опасаясь диссонанса, а потом все смелее начал поддерживать новаторство Фриды. Со сцены лилась в зал неведомая доселе, печальная, преисполненная хрупкой красоты волшебная мелодия, и публика, осознав, что присутствует при рождении нового в музыке, замерла.

У Фриды было такое ощущение, будто адажио кончилось для нее как-то совсем неожиданно. Она вся дрожала от возбуждения. И, приступая к следующей части, рондо, знала уже, что не было непонимания между нею и оркестром. Наоборот, они играли исключительно согласованно. Что и нашло выражение в радостном вихревом танцевальном темпе. В темпе настолько зажигательном, что даже эта степенная аудитория начала притопывать ногами в такт музыке.

Когда отзвучали последние аккорды, Фрида еще какое-то время сидела все в той же позе, не в силах пошевелиться. В громадном концертном зале стояла мертвая, абсолютная тишина. Аудитория молчала, словно уподобившись тем золоченым кариатидам, которые поддерживали ярусы с обитыми красным плюшем креслами. Выйдя из состояния оцепенения, пианистка обнаружила с ужасом, что никто из публики и не думал даже аплодировать ей. Неужели она просчиталась? И все получилось так плохо? «Ну и черт с ними со всеми! – подумала она. – Эти жители Вены всегда последними признают таланты!» Сама Фрида была довольна тем, что сделала. И это – главное. Она вложила в свое исполнение всю душу. Так что же еще могла она дать сидевшим в зале господам?