Онлайн книга «Серийный убийца: портрет в интерьере»
|
Родившийся в столь чтимый прежде день, 2 апреля, «вечный зэк по кличке «Ленин», Владимир Муханкин стремится передать в своих стихах то настроение восторга, которое, по-видимому, охватило его после освобождення. Показательно в этом отношении стихотворение» Это вольный мой день второй», датированное 10 августа 1994 года: Я вчера свой отбыл срок, От надзора уйти смог Где хочу, там хожу, стою, Что хочу, то и ем, пью. Сегодня я встал чуть свет, У залива встречал рассвет, Умывался донской водой, Это вольный мой день второй. В 22 я не лягу спать, В 6 утра я могу не вставать, И работы нет никакой — По душе мне режим такой. А сейчас гулять в город иду, Но сначала в пивбар зайду, Пиво с рыбкой буду есть, пить, Начинаю, как все, жить. Обут, одет я во все модное, Настроение у меня бодрое, Можно женщин красивых любить, Эх, хорошо здесь на воле жить. Возвращаться в большой мир было, впрочем, очень и очень нелегко: В колонии я получил развод от жены. Меня стало время от времени накрывать, и странности появились в поведении. Я стал конченной тварью. И вот я отсидел срок наказания в шесть лет от звонка до звонка. Освобождаться было жутковато. Неизвестно, что меня ждало впереди. В стране произошли громадные перемены. К новой жизни я не приспособлен, с деньгами новыми не знаком и не знал, что такое «новое мышление», демократия, работодатели, безработица и т. д. и т. п. Конечно, мы понимаем, что Муханкин постоянно подыскивает себе оправдания и ему хочется нас растрогать. Нам также ясно, что никакие трудности, связанные с переходом от тоталитаризма к демократии, не оправдывают совершенных им зверств. И все же учтем, что, с точки зрения человека, выключенного волей обстоятельств из привычных рамок бытия и вновь вернувшегося в российский социум, мир действительно неузнаваемо изменился с 1988 по 1994 год. Незадолго до освобождения я стал ходить на встречи к верующим разных сект: адвентистам, баптистам и пятидесятникам. Шестилетний срок наказания на строгом режиме сказался по-своему на всем и на психике особенно. Верующие приходили каждые выходные дни и приобретали новые души для своих сект. В конце концов, решил остаться после освобождения в секте адвентистов седьмого дня, вёл переписку с ними. Матери написал, что остаюсь жить, городе Шахты. Почему Муханкина потянуло к протестантам, не понятно. Даже его «Мемуары», как заметит читатель, не до конца проясняют этот вопрос. Попробуем же высказать в этой связи кое-какие собственные предположения. Прежде всего нельзя отметать и искренние побуждения. Адвентисты и баптисты с их просветленной и активной верой в христианские идеалы могли привлечь, показаться оплотом чистоты, нравственности, добропорядочности. Общение с ними, знающими, похоже, как и во имя чего жить, обещало, возможно, избавление от внутренних терзаний и мучающих изо дня в день мерзких помыслов. Быть может, желание раствориться в их среде, стать одним из приобщенных, отодвинуло временно все остальные. Но эти допустимые альтруистические мотивы могли сочетаться и с прагматикой. Члены общин обещали помощь и поддержку. А разве не ценно это для человека, не знающего, куда податься, не имеющего пристанища и не очень ориентирующегося в новых зыбких реалиях радикально изменившейся действительности? |