Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 63 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Здравствуй, Танечка!

Вот и решил написать тебе последнее, может быть, свое письмо. Как бы там ни было и что бы там ни было, но у меня была жена — ты, — и других жен я категорически в своей жизни иметь не захотел. Где я нахожусь и что меня ожидает, ты, конечно, знаешь давно. Теперь я могу откровенно кое-что тебе сказать.

Прошу понять меня правильно. Что-то скрывать и не договаривать уже нет смысла. Вспомни, как много лет назад мы с тобой познакомились, встречи, общение, поведение мое, отношение к тебе, Леночке, Сереже. Какой я был человек, ты знаешь. Была роспись регистрация, была вроде бы и радость на лицах. Была дальше семейная наша жизнь. Рождение 31 июля Димочки. С 18 августа я на шесть лет был изолирован от своей семьи и общества. У меня шесть лет шла жизнь арестантская, а ты тем временем жила вольной и неодинокой жизнью. Ты прекрасно знала, что психика моя была нарушена еще до судимости, а в колонии бывали моменты не у меня одного, когда психовзрыв такой происходит ни с того ни с сего, что и сам диву даешься своей выбитой из колеи натуре. Что только она может наделать непредсказуемого и ненормального!

В общем, да, ты развелась со мной, а это еще сильнее меня убило и вышибло изо всех норм нормальностей и ненормальностей. Когда я узнал о твоих приключениях и о появляющихся мужчинах в квартире у тебя, все равно моей жены и матери моего сына, то мне казалось, что они меня унижают и насилуют и вы все смеетесь над этим происходящим ужасом. Я мечтал после освобождения медленно тебя казнить, мне даже часто снилось, как я тебя убиваю. Когда я просыпался по подъему, то из-за суеты и повседневного по часам расписанного распорядка дня, режима это как-то стиралось.

Приближался день моего освобождения, и мне было страшно выходить на свободу и из-за страшного бреда своего, и из-за того, что я не знал, как жить на свободе, после выхода на свободу и с кем. А мне ведь было уже 34 года, а из них я 16 лет провёл в неволе, и это должно о многом говорить.

И вот я вышел на волю. Меня встретили чужие люди не жена, не дети, не родные, а просто чужие люди. О слезах и сердечной боли, о переживаниях и т. д. не буду говорить. Я вышел в незнакомый мне мир, где опять все так изменилось, что мне страшно стало, я людей и ярких одежд испугался, новых денег, распущенности и наглости, всего пестрого и крика, шума, глаз и т. д. Просто какая-то беспредельная цивилизация, и я никого и ничего не знаю. Описать невозможно то свое состояние, сжаты были и душа и сердце.

И вот я в Волгодонске и попадаю не к ожидающему меня столу, а просто было у родителей очередное застолье, брат отца с женой своей Таней и соседи их, друзья сидели, гуляли, и им было весело, я был неожиданностью. До освобождения я им писал, что останусь жить в Шахтах, и тебе о том же писал. А у меня не было никого и ничего. Но это уже не имеет никакого значения.

Я был всеми выброшенный на улицу пес. Обществу я не был нужен тоже. Вспомни, когда и как мы с тобой встретились после моего освобождения. Я тогда, в тот день, стоял и ждал мать: она ведь затем поднялась к тебе в квартиру, чтобы узнать о Димочке, но, видимо, из каких-то побуждений проболталась о том, что я стою внизу у подъезда, ну и вы все вышли в нетрезвом виде (кроме Леночки, конечно) неизвестно зачем ко мне. Все так было не приятно и холодно. Когда вышла Леночка, вы все видели, как я со всей душой и сердцем обнял её, поцеловал и этим всем стоящим и тебе показал и дал понять, что чувства, сердечность к детям, к тебе лично значат более, как бы плохо все ни было у меня в жизни. Наша близость в тот день была безрадостна. Я не знал, как все можно оживить, что нужно было сделать. Ты же видела, что я снова начинал делать, как дитя, первые шаги в новом мире, в новой жизни. Я ведь так мало в своей жизни жил на воле, и никто этого не хотел понимать. Да и кому это надо было?