Книга Серийный убийца: портрет в интерьере, страница 31 – Александр Люксембург, Амурхан Яндиев

Хотел бы, конечно, всунуть ей много-много раз, но она не разрешала и не хотела. «Может быть, нельзя из-за чего-то», — думал я. Ну мне зато была лафа. Я при ней ожил немного, можно сказать, только ел, пил и ничего больше не делал.

И все же какая-то злоба и недовольство на неё остались осадком. Думал, могла бы тоже мне сделать приятное, но как-то боялся сказать ей. Ну ничего, вскоре она стерлась в моей памяти, и я старался не вспоминать о ней.

Иногда воспоминания вызывали у меня чувство отвращения, и я думал: вот попадется она мне на воле, разорву, как грелку, там я хозяин положения буду. Все вытерплю, выдержу, выживу и посмотрю, на чьей улице будет праздник.

В этой по-своему страшной истории, которую можно, очевидно, также воспринимать как развернутую фантазию, мы обнаруживаем несколько весьма существенных мотивов. Прежде всего женщина откровенно воспринимается Муханкиным как воплощение враждебного начала. Интерес к ней — желание рассмотреть то, что спрятано у неё между ног, влечет за собой тяжелое и опасное наказание: мешочек с лямочками, содержащий тампон с мазью Вишневского, грозящий рассказчику потерей мужественности. Это явный пример страха кастрации.

Мы помним фантазию Муханкина, в которой он, сжимаемый материнским лоном, остервенело кусает его и льются потоки крови. В контексте этой фантазии требование так называемой практикантки целовать её половые органы вызывает у него брезгливость и отвращение: как можно целовать то, что грозит смертью. (Позднее, когда мы в главе 7 рассмотрим эротические тексты Муханкина, то увидим, что, несмотря на обилие в них различных вариантов сексуальных действий, приведенное выше отсутствует начисто. И именно потому, что для позитивных фантазий нашего рассказчика оно неприемлемо.) Наконец, угроза когда-нибудь разорвать практикантку, как грелку (а почему не как кошку?), выдает повествователя с головой, и мы понимаем, что первые четко сформулированные мечты о расчленении женских тел относятся уже к возрасту 12–14 лет.

Подводя итоги своему пребыванию в спецшколе и её воздействию на личность, Муханкин пишет:

Хочется сейчас сказать о том, что почти все воспитанники из РСШ (так кратко называется Ростовская спецшкола, хотя она находится в Чертковском районе в селе Маньково) после освобождения (а выходят из спецшколы в 16 лет) совершали непростые преступления и много серьезных, связанных с насилием над личностью, и т. д. И, насколько мне известно, кое-кого из бывших воспитанников той спецшколы уже расстреляли, к примеру Лаговотовского (имя не помню), и еще кого-то, но всех в разные времена.

Лично я тех, с кем страдал в спецшколе и кого знал, встречал по этапам в тюрьмах и колониях, а также и тех бывших воспитанников, кто был там и до меня, и после меня. Насколько мне известно, сейчас в той спецшколе громадные изменения в лучшую сторону, но есть негативные явления и до сих пор.

Так вот, могу указать здесь, кого встречал и помню пофамильно. В 1979 году я сидел в одной камере усиленного режима в Новочеркасской тюрьме со Скворцовым Николаем из Константиновска. За убийство и еще что-то он сидел. У него было 9 лет лишения свободы, а у меня 7 лет. В колонии я сидел с ним тоже в одном отряде, и такое вот совпадение: ведь и в спецшколе мы были в одном отряде. И так судьба свела, что по другому сроку на уже строгом режиме в городе Шахты я был в одном отряде с этим же Скворцовым Николаем, но у меня было 6 лет нового срока, а у него 3 года. А после освобождения он попал опять за тяжкие преступления (кажется, в Константиновске), и дали ему около 15 лет, и сейчас он сидит на строгом режиме в Батайске.