Книга Зимняя смерть в пионерском галстуке. Предыстория, страница 96 – Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова

Зубастая пасть широко распахнута, лапы с острыми когтями нацелились на жертву, которая по сравнению с огромным зверем казалась маленькой и совершенно беззащитной. И сразу становилось ясно: человечку не удастся ни убежать, ни дать отпор. Всё, кранты! И никто не придет на помощь, никто не спасет, ведь кругом безлюдная белая равнина, и только тонкими темными штрихами обозначены одинокие деревца без листьев.

Сарафанов поспешно пролистнул дальше.

А это что? Или кто?

Вроде бы человек, но не нормального «человеческого» цвета, а почему-то бледно-синий, еще и вмерзший в глыбу льда. На шее шарф с белыми полосками. Совсем такой, как у дворника Юсуфа.

Сарафанова словно холодной водой окатили. По спине пробежал озноб, дыхание сбилось.

Откуда Пирогова узнала? Что-то видела или слышала? Когда? Как? Шпионила за ними? Не вовремя выглянула в окно? А если она кому-то расскажет?

Она же живет в комнате с воспитательницей и вожатой. Ей даже далеко ходить не надо. Или они сами заглянут в ее дурацкий альбом, спросят, чего это она накалякала.

Но ведь Павел сказал: никто больше не должен узнать. Никто-никто. И они поклялись, что будут молчать во что бы то ни стало, не выдадут ни себя, ни остальных. А иначе не человечку с картинки, а им всем кранты. Не понарошку, по-настоящему.

А Пирогова не с ними. Она не «Белый тигр», и ей ничего не помешает проболтаться. Она еще и блаженная, не поймет, что нужно молчать. Вот же нарисовала. Почти сдала, гадина.

Сарафанов стремительно захлопнул альбом, засунул под олимпийку. Теперь он его ни за что тут не оставит и не отдаст, заберет, покажет ребятам, чтобы вместе определить, что с ним делать. И с Пироговой тоже. Ведь с альбомом просто – его можно спрятать, порвать или сжечь. А как быть с ней?

Собрались всемером, в сауне, чтобы точно никто не подслушал, и свет на этот раз включили. Смотрели на рисунок, но высказываться никто не торопился. Даже думать толком не получалось. Или, вернее, не хотелось. Потому что это как смотреть в пропасть бездонную, холодную, мрачную: и вопреки рассудку манит неподконтрольно, и непомерно страшно. До сосущего ощущения под ложечкой, до тревожного трепета в груди, до пересохшего горла.

Они снова все оказались под ударом, и, бесспорно, так оставлять нельзя, требовалось что-то предпринять. Но даже подобное произнести вслух никто не решался, каждый ждал, что первым заговорит другой. Молчание затягивалось, а напряжение усиливалось, невольно заставляя то стискивать зубы, то сжимать кулаки.

— Это точно Пирогова рисовала? – наконец выдавил из себя Бармута, словно выбирая окружной путь или выгадывая отсрочку.

— Точно она, – подтвердил Сарафанов. – Там на обложке изнутри написано. Да я и сам видел, как она рисует. Когда… ну-у помните?.. заходил к ним. За пионерским галстуком. Будто бы вожатка попросила его принести.

— Так, может… – начал Жека, но не договорил.

Входная дверь скрипнула, распахнулась, заставив их вскочить всех разом.

Это оказался Илья Храмов. Вошел, усмехнулся, кинул презрительно:

— Опять заседаете?

— Тебе-то какое дело? – прицельно сощурившись, огрызнулся Бармута.

Илья в ответ тоже уставился на него.

— Такое, – процедил негромко, но весомо, потом обвел взглядом остальных. – Вы же в курсе, да, что дворник пропал? И именно после того, как на вас наорал. Странно, правда? Случайно, не знаете, что с ним?