Книга Охотник за головами, страница 160 – Гловер Райт

Отныне он больше уже не Рик. И даже не Валентин Васильевич Карелин – или Ричард Стивен Кайн. Отныне он – Милослав Копецки. Он вправе и в состоянии сделать все, что замыслил несчастный Мило по кличке Моль, – даже взорвать нейтронную бомбу. Он сделает это собственноручно – во имя Истории, но и во имя собственного удовольствия тоже, – а затем исчезнет вдвоем с прекрасной миссис Бреннигэн и позабавится с ней на славу. Сперва он заставит ее съесть информацию, которую решили продать ей ирландцы; от этих недочеловеков, впрочем, и нельзя было ожидать ничего другого. Затем он, возможно, съест ее. А настоящий Мило? Он улыбнулся на бегу. Тот перестал существовать в ту же секунду, когда Рик превратился в него. Мило не имел отныне никакого значения. Мило был уже, в сущности, мертв – все остальное являлось вопросом времени.

Да, все и впрямь являлось только вопросом времени.

Он побежал быстрее.

На ходу он совершал грациозные прыжки, подобно великому Нурееву, славу которого он мог бы затмить, если бы в нем не разбудили убийцу.

У Кэт не было выбора. «Мерседес» ей доставили – и ей не осталось ничего другого, кроме как сесть за руль и отправиться, куда они велели. Что она и сделала, онемев от ужаса. В зеркале заднего обзора она видела неотступно следующую за «мерседесом» машину, справедливо предполагая, что и большой автомобиль, едущий перед «мерседесом», принадлежит тоже им.

Выхода не было. Ее загнали в капкан, как зверька. Хуже того. В том же капкане, у нее в машине под задними сиденьями, размещалось чудовищное ядерное оружие, казавшееся, несмотря на свою неподвижность и неприметность, чуть ли не живым.

Попасть на борт парома оказалось просто, головокружительно просто, ее окружили таким вниманием, словно она отправлялась на отдых или возвращалась после него.

Ей хотелось закричать: «Обыщите эту проклятую машину, разберите ее по частям, как показывают в кино, арестуйте меня, бросьте в тюрьму, допрашивайте, пытайте, пока не докопаетесь до истины, – только не оставляйте меня здесь с этой штукой».

Ей заказали каюту, куда она сразу же и отправилась, чтобы немного собраться с мыслями. Даже в том случае, если у нее и не появится возможности сделать что-нибудь, не рискнув собственной жизнью и жизнями остальных пассажиров парома. Но ей надо было сосредоточиться на происходящем, надо было заглянуть правде в глаза, стряхнув с себя смертельную летаргию, томительную апатию, в которой она пребывала.

Ведь наверняка можно хоть что-нибудь предпринять?

Но что?

И как?

Она понятия не имела, кто конкретно за ней следит, – каждое хотя бы вполоборота обращенное к ней лицо внушало страх, хотя и было ясно, что это главным образом игра воображения. Она понятия не имела, сколько своих людей направили на паром повстанцы.

Но ведь здесь, в порту, такие меры предосторожности: как же им удается пронести на борт оружие?

Но это же Белфаст! Половина экипажа могла оказаться тайно сочувствующими повстанцам, и Кэт понимала это.

В полном отчаянии она присела на низкую койку. В сумочке у нее была фотография детей. Кэт достала ее, положила рядом и стала смотреть. Слез у нее уже не осталось. Неотвратимость предстоящей катастрофы лишала ее силы воли, но страх перед чудовищной трагедией, которая ожидает Лондон, никак не покидал ее. Она сама доставит смертоносное оружие массового поражения в сердце гигантского, густонаселенного города. Она, именно она, принесет смерть огромному количеству людей. Как это выразился Картер: «Когда счет перевалит за первую тысячу, кому будет охота считать дальше?»