Книга Охотник за головами, страница 131 – Гловер Райт

— Это означает ходить по лезвию бритвы.

Открыв один глаз, он посмотрел на нее.

— Каждый человек хоть раз в жизни должен пройти по лезвию бритвы, спасая того, кого любит.

Она улыбнулась:

— Так.

Он кивнул:

— Так.

Они немного поспали. Она держала его за руку.

Картер проснулся, когда стал убывать свет в окне с яркими цветными занавесками и белым тюлем. В окне, похожем на окна во всем мире, не будь на этом также и колючей проволоки, защищающей его от нападения сектантов из внешнего мира.

— Пора, – пробормотал он.

Розе Мерфи хотелось умереть. Сию минуту. Прежде чем она осознает реальность кошмара, разворачивающегося перед ее воспаленным взором. Реальность кошмара, происходящего с ней самой. И адскую муку. Ибо ад и впрямь оказался адом. Исполненным вечных страданий. Конечно, в реальности страдания не могли продлиться вечно, – но где же она, эта самая реальность?

Он ведь пообещал, что это продлится вечно, – а в данное мгновение, которое длилось уже неизвестно сколько, он был единственным на свете, всем и всеми сразу.

Никто другой не существовал для нее, даже тот грустный красавчик, которому хотелось отвернуться, – но не от ужаса, а от стыда.

Существовал только он.

И она.

И нечто, некогда бывшее ее мужем.

Тело с наполовину содранной кожей лежало на полу, подобно останкам животного – а какого именно, уже давно было невозможно определить. Сырое красное мясо – во всем этом не было ничего человеческого. Кроме того, что находилось ниже пояса.

Кожа, содранная с тела, свисала с талии, как разорванная рубаха. С талии – уже не являвшейся более талией ее мужа. Да и сам он, этот предмет, больше не был ее мужем – несмотря на тяжелые гениталии, которые она знала и которые умели доставлять ей наслаждение. Это было нечто. Оно. Теплое мясо. Только относясь к этому телу так, ей удавалось сохранять остатки разума, хотя стук ее зубов свидетельствовал о приближении истерического безумия.

Розе пришел конец. И вечное проклятие. Наблюдая за надругательством над трупом и дожидаясь своей очереди. С той только разницей, что ей предстояло претерпеть это живой. Живой! Неужели ее самое очистят, как нежный плод, выкачав из нее все соки, – но недостаточно стремительно для того, чтобы убить, недостаточно быстро, недостаточно милосердно? Милосердие – это слово не говорит ничего тому, кто проклят, – а они оба, и он и она, были прокляты. Он – одержимый любовью к смерти, настолько неистовой, что оттягивал ее приход, как любовник оттягивает наступление оргазма, и она – из-за того, что ей не удалось впасть в беспамятство.

Он пообещал, что она не потеряет сознания до самого конца, и Роза верила, что он сдержит свое обещание. Она верила каждому его слову. Он был единственным, во что теперь – и уже навсегда – оставалось ей верить. Больше у нее ничего не было. Только абсолютный страх, и ожидание агонии, и таинственный блеск его глаз, говорящий о том, что он сумеет насладиться ее страданием, прожить его минуты вместе с ней, высосать из нее жизнь, как опытный, но извращенный любовник, оставив ее в итоге раздетой до крови, обнаженной до мяса и жутко визжащей.

Началось все с любовного акта.

Да, по сравнению с предстоящим это и было любовным актом.

То, что он взял ее.

То, как он взял ее.

Каким образом.