Кай: Перестань мне врать. Ты сказала, что оставила себе одно платье, а шесть отдала стремянному. Дальше ты продала одно платье. Как могло остаться еще одно?!
Лея: Каюсь, пастырь! Я побоялась признаться! Я на самом деле украла два платья! Второе платье я тоже собиралась продать.
Кай: Вот теперь твои показания и показания стремянного сходятся. Из семи нарядов ты отдала ему только пять. Что ты сделала с вырученными за платье деньгами?
Лея: Я купила яблочные иконки у Густава, иконо писца.
Кай: Зачем?
Лея: Как зачем, пастырь? Чтобы они хранили от порчи и от всякого зла и меня, и моих детей, и старосту Чена, и госпожу Юлфу, и епископа Сванура, и всех добрых людей.
Кай: Ты часто воруешь, Лея?
Лея: Это в первый раз, пастырь. И только потому, что эти платья все равно должны были сжечь.
Кай: Снова врешь. В твоей лачуге при обыске я нашел зеркальце. Ты украла его у Юлфы, не так ли?
Лея: Нет, пастырь. Мне подарил его староста год назад.
Кай: Подарил? Не выдумывай. Оно слишком дорого стоит, чтобы дарить его безродной служанке. Ты украла его.
Лея: Как скажете, пастырь. Только не вырывайте мне ногти!
Кай: Почему ты не продала украденное зеркальце на Черном рынке?
Лея: Я не знаю, что мне нужно ответить, пастырь.
Кай: Тебе нужно ответить правду.
Лея: Хорошо, пастырь. Я не продала его, потому что это огорчило бы Чена. Он бы сразу заметил пропажу его подарка. Он часто бывал у меня в лачуге. Честное слово, пастырь, я не воровка, и я не ведьма!
Кай: Но ты подруга ведьмы? Я слышал, ты дружишь с Анной.
Лея: Больше нет, пастырь. Мы дружили до того, как она утратила душу и стала якшаться с алхимиком.
Кай: Ты про того алхимика, которого год назад казнили?
Лея: Да, пастырь. Про алхимика Альвара. Когда его казнили, он так кричал…
Кай: Какие дела были у Анны с алхимиком?
Лея: Он давал ей небесновидную краску из крови мертвых чудовищ.
Кай: Что за чудовища?
Лея: Они к нам лезут из преисподней. Но погибают под снегом.
Кай: И что, у них голубая кровь?
Лея: Наверное, да. Я их не видала, пастырь.
Кай: Откуда ты тогда про них знаешь?
Лея: Алхимик Альвар рассказывал про них Анне, а Анна – мне.
Записал церковный писарь Арсений, сын Яны, в 87й день зимы 1669 года от Рождества Великого Джи.
(Примечание писаря Арсения: в ходе допроса пытки ни разу не применялись, что ставит под сомнение достоверность и надежность показаний обвиняемой.)
Жалко было эту глупую, немытую, юную девку, которая боялась воды и верила в чудовищ с голубой кровью. На допросе Кай пришел к выводу, что она, скорее всего, не бездушна. Оставалось найти доказательство, что служанка – не ведьма, а просто воровка. Например, отыскать человека, который купил у Леи на Черном рынке небесновидное платье.
Кай поставил подпись на протоколе допроса и вышел из пыточной. Окружавшие деревню холмы напоминали силуэты покойников под тяжелым саваном ночи. Этот саван в преддверии утра уже слегка выцвел – словно кто-то поместил его в воду, и пигмент непроглядной тьмы вымывался, уступая место пепельной хмари, которая воцарится здесь днем.
Кай зажег на сигнальной башне костер и увидел, как стремянный подъезжает к мосту над выгребной ямой. Брюхо мурихи, которую оседлал Виктор, волочилось по сугробам, помечая путь позора для старосты Чена. Чена тоже было жаль – такого преданного, дотошного, церемонного. Шанс, что Обси завтра не сбросит его в нечистоты, – один из тысячи.
