Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 40 – Анна Старобинец

Сванур ничего не ответил. Он, похоже, даже ее не слышал. Он смотрел на обнаженную Лею, и ноздри его трепетали. Юлфа знала, что это не от гнева. От вожделения. А ведь эта девка чуть его не сгубила.

— Ты отрекся от меня по всем правилам, при свидетелях, – громко сказала Юлфа. – Я не буду больше твоей женой, Сванур из рода Хранителей Яблони. Я ухожу. По закону, если муж отрекается от жены, которая ни в чем не повинна, жена имеет право забрать из дома то, что ей нравится. – Юлфа вгляделась в свое отражение и поправила всклокоченные грязные волосы. – Мне нравятся зеркала. Я возьму их все.

Стремянный проведал личинку, которой Кай дал небесновидную воду, – она была по-прежнему здорова и собиралась окуклиться, – и направился к загону пастырского черного мура. По пути пнул с досады одну из нянек. Стало чуточку легче, но злость все равно разъедала душу, как муравьиная кислота. Тварь, напившаяся порченой ведьминой краски, и тварь, напившаяся порченого ведьминого молока, – не слишком ли много порченых тварей оказалось в его муравнике с появлением Кая? И при этом ни одну из них нельзя извести.

Закурив и нарочно выдыхая ягельный дым в немигающие глаза пастырского мура, Виктор зафиксировал его металлическими держателями и цепью, чтобы тот не брыкался и не вставал на дыбы. От этой скотины – насосавшейся колдовского молока, вернувшейся практически с того света и скакавшей теперь как ни в чем не бывало, словно и не было буквально вчера никакого анабиоза, – всего можно было ждать. В этом Виктор уже убедился на собственном опыте. Рано утром он оседлал гада и пустил в галоп, чтобы тот подвигался и размялся. Не прошло и пяти минут, как мур закусил удила и на полном скаку его сбросил. Его – стремянного с двадцатипятилетним стажем, опытного наездника!

Но заботиться о скотине все-таки надо, ничего не попишешь. Мур должен предстать перед Каем сытым, бодреньким и ухоженным. Виктор дернул цепь, проверил крепления и принялся вливать муру в пасть питательный грибной суп-пюре. Потом протер влажной тряпкой переднеспину, цветом и тусклым блеском действительно напоминавшую вулканический камень обсидиан, и, наконец, намазал сухие подушечки всех шести лап рыбьим жиром.

Мертвые рыбы – тронутые разложением дары Господа, которые изредка приносило им море. Рыбье мясо засаливали и ели, а из печени добывали вонючий целительный жир. На Черном рынке он продавался дороже золота. Жалко было тратить его на мура, но что поделаешь, если этот мур повезет по маршруту позора старосту Чена. Виктору повезло: игумен против выбора его мура не возражал. Сказал только: «Да, он мальчик у меня с норовом».

Старосту Чена стремянному жалко не было. Пусть позорится. Столько лет этот староста мнил себя благородным, и носил дорогие наряды из мурского шелка и тканого волоса, и служанку Лею пользовал в каждую течку, будто жену, и пил молоко, пока всем остальным безродным ни шелка, ни молока, ни красивых женщин не доставалось! Пусть теперь узнает, каково это – быть безродным. Пусть прокатится по улице голышом и искупается в нечистотах. Когда выяснилось, что ведьмино платье Свануру подсунула служанка, а не жена (кто бы мог подумать на Лею? такая славная девушка, вот ее действительно было жалко!), епископу пришлось отдать Юлфе все зеркала, потому что иначе та грозилась пожаловаться самой королеве, которая доводится ей троюродной племянницей, – говорят, епископ был в такой ярости, что вообще чуть не приказал забить Чена плетками до смерти, раз тот недосмотрел за служанкой. Но потом он все же смягчился и приговорил старосту к испытанию позором на муре, что формально оставляло Чену возможность себя реабилитировать и даже сохранить должность и уж точно позволяло ему сохранить себе жизнь.