Книга От революционного восторга к…, страница 101 – Роман Путилов

Через пару часов мимо меня медленно проследовал обоз, состоящий из двух десяток телег. Я дождался, когда мимо меня проедет последняя обозная единицы и, быстрым рывком, догнал ее, заскочив на подводу.

Недовольно обернувшимся солдату с винтовкой и возчику, что сидели впереди, я протянул весь свой запас продовольствия — хлеб, сыр и яблоки.

Мужики переглянулись, молча забрали у меня продукты, которые поделили между собой и тут-же принялись их употреблять.

Так проехали несколько часов — один раз останавливались, напоить коней на маленьком хуторе с журавлем «колодца», остальное время медленно двигались по пыльному проселку. О том, что я приехал на место, я понял по реву двигателя, взлетающего над нашими головами, аэроплана с российскими «розетками» на крыльях.

Мужик соскочил с телеги и бросился успокаивать, вздыбившуюся от испуга, лошадь, повиснув всем телом на удилах, а я слез с подводы и стал карабкаться на небольшой холмик, возвышающийся вдоль дороги.

Первым, кого я увидел возле большой парусиновой палатки, если не считать часового, болтающегося на дальнем конце поля, наскоро скошенного и переоборудованного под взлетную полосу, был прапорщик Соломон Ааронович Кац, пьющий жидкий чаек из жестяной кружки.

— Привет доблестным покорителям неба…- я присел рядом и бесцеремонно отобрал кружку: — А где твой «Ваузен»?

— В поле сел, в десяти верстах отсюда, шрапнелью по двигателю попало. Корыто все в дырках, только твое бронекресло мою задницу спасло, так что, я тебя вечером пою. И еще пара наших господ офицеров, как ты говоришь, капитанов воздушного океана твои должники, а подпоручик Лобков, что сказал, что в эту больничную утку садится не будет, пулю в ногу получил, с переломом кости, и увезли бедолагу в госпиталь, возможно, ногу отнимут. Так что я теперь на его «Ньюпоре» летаю. Естественно, после того, как аэроплану плоскости, и Командир авиаотряда уже написал рапорт в адрес начальника полевого управления авиации при главкомверхе о ваших бронекреслах и один образец отправил, с просьбой о повсеместном внедрении… Так что, думаю, скоро медаль тебе повесят на грудь, «За усердие» какую-нибудь.

— Пусть лучше ваш командир мне справку выдаст, что я и члены нашей делегации не дезертиры и не шпионы. Да и ваши, аэродромные там, на гауптвахте маются безвинно.

— Да что случилось то, и вообще, ты откуда здесь взялся? Я думал, ты уже к столице подъезжаешь…

Оставшуюся часть дня я, в основном рассказывал, рассказывал и выпивал. Правда успел за это время найти интенданта авиаотряда прапорщика Ивкина и изъял у него семьсот штук патронов к своему автомату, благо, сам их ему и передавал несколько, очень длинных дней, назад.

Командир авиаотряда, проникшись нашими боями возле аэродрома, особенно ролью его нижних чинов, вызвался довезти меня в штаб со своим рапортом и приложить все силы, чтобы высвободить моих и своих людей из застенков контрразведки.

Следующее утро я помнил плохо, сказался дрянной коньяк, который весь вечер употреблялся вместе с офицерами отрада, тем более, что, как водится в любой офицерской компании, нам «не хватило», поэтому в конце первую половину ночи господа офицеры употребляли такую откровенную дрянь, купленную у местного шинкаря, что сегодня утром главным желанием было прострелить свою глупую голову, чтобы она настолько не болела. Утром пришлось встать рано, так как боевые вылеты никто не отменял. Не знаю, чем «лечились» господа офицеры, мне, после трех кружек чаю, стало немного легче, и я был готов к выезду. Несмотря, на то, что всю дорогу грузовик немилосердно бросало на неровностях проселка, я умудрился уснуть, развалившись на ворохе офицерского белья, которое возили в местечко, предоставляя работу местным прачкам.