Книга До основанья, а затем…, страница 112 – Роман Путилов

Революционерка ничего не ответила, только косилась на ствол револьвера, уткнувшийся ей в живот.

— Кстати, наша гостья умрет через три года от голода и холода, потому как после того как они захватят власть, в стране исчезнут продукты, так что, если она сегодня умрет, в принципе, ничего не изменится, с точки зрения исторического процесса. Вы же, революционеры, рамками исторических процессов живете?

Так, за разговорами, но в основном, в тягостном молчании, коляска довезла нас до небольшого домика в конце Лифляндской улицы.

Убедившись, что в пределах видимости никого нет, я помог дамам спустится с пролетки, которая сразу же уехала, и проводил их в дом, сырой, нетопленный и нежилой.

До вечера было еще много различных скандалов и разного рода обвинений в мой адрес — от нежелания выйти из комнаты, когда Инесса Федоровна переодевалась в комплект теплой одежды, приличествующей скорее городской мещанке, отказа поесть, а также удовлетворить свои естественные надобности в, стоящее в небольшой кладовой, ржавое ведро. Когда я не несколько минут вышел из комнаты, в которой мы все сидели, в ожидании вечера, я, тихо хихикая про себя, слушал, как пламенная революционерка пыталась распропагандировать мою жены, по случаю сегодняшней спецоперации, одетую в скромную одежду небогатой городской обывательницы.

В любом случае, вечер все-таки наступил. Наша невольная гостья, одетая

по-зимнему, в замотанной в платок головой, была вновь посажена в прибывшую коляску, которая неторопливо покатила в сторону Английской набережной, где была пришвартована, пользующаяся мрачной славой у местных жителей, «арестантская» баржа. Пройдя по узким мостикам, под внимательным взглядом часового, я провел нашу гостью к большому грузовому люку.

Подошедший из теплой будки на корме, начальник караула отдал рапорт.

— Как наш гость? Не капризничает? Давайте, люк отодвинем, тут еще одна постоялица образовалась.

Люк откинулся, я показал глазами, что Инессе необходимо спустится внезапно лестнице, а сам засунул голову в трюм.

У топящейся «буржуйке» сидел человек, одетый в тулуп и меховой треух, с небольшой рыжеватой бородкой и усами.

— Владимир Ильич, здравствуйте. Вставайте, будьте джентльменом, подайте даме руку и помогите спустится.

— Добрый день, Владимир Ильич, Инесса Федоровна. — на следующее день я приехал к своим пленникам до обеда: — Как спалось? Есть ли жалобы на условия содержания.

Женщина мне не ответила, ожгла злым взглядом и отвернулась, наверное, какие-то претензии у нее были.

— Сыро и холодно тут у вас, господин жандарм. — судя по тому, как Ленин щурил глаза, протягивая руки к топящейся печке.

— Ну, во-первых, я не жандарм, а честный полицейский, боровшийся с чисто уголовными преступлениями, пока жизнь не свела с вашей партией. А во-вторых, вам грех жаловаться. Если ваши придут к власти, будет еще хуже. Вы тут, во всяком случае, не в тесноте пребываете. Термин такой «уплотнение» не я придумал, а ваши соратники, Владимир Ильич, а может быть и вы сами.