Книга Искатель, 2007 № 08, страница 48 – Журнал «Искатель», Виталий Прудченко, Евгений Прудченко, и др.

Калитка агрессивно клацнула замком, словно вставной железной челюстью, и приоткрылась. Большая ярчайшая лампа висела так низко и так близко, что по совместительству работала прожектором. Я зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, различая лишь радужные круги. В этот момент я ощутил себя маленьким ласковым котенком, которого сейчас нежно возьмут за шкуру на загривке и опустят в ведро с холодной водой. До самого дна.

Но все было тихо. И пока Ля-ля управлялся со своим стальным цербером, я огляделся.

Лампы тянулись через весь двор, но освещали только левую его часть, где расположились дом с верандой, остекленной цветными витражами, и беседка, увитая виноградом.

Весь остальной двор спрятался в темноту, как на другую сторону луны. Постепенно различаю там огород, гараж, сарай и, кажется, летнюю кухню.

Рядом с летней кухней темнеют ворота, выводящие на ту, однобокую, улочку. И я понимаю, почему мотоцикл не заехал во двор, а торчал снаружи, вызывая к себе нездоровый интерес: перед воротами большой кучей, развороченной, словно после взрыва гранаты, были навалены метровые и полуметровые рейки.

Рейки привезли, например, вчера вечером или сегодня днем. Хозяин не ждал гостей с этой стороны и не спешил ничего убирать. А гости заявились и выпотрошили Ля-ля до самой селезенки. Не побрезговали даже забрать лоскутки — законный навар любого портного.

Похоже, кто-то основательно заметает следы. Ля-ля тронул меня за локоть:

— Хватит спать, Колесо. Двинули, тюкнем по маленькой. Согреешься. Душа успокоится.

И, сунув руки в карманы своего пуловера — Ля-ля мерз даже летом, это за ним давно замечалось, — он пошел к дому впереди меня: рослый, несутулый, с узкими плечами, круглым задом и длинными ногами.

Кабинет Ля-ля полностью задрапирован коврами и ковриками. Внутри тепло и душно, но Ля-ля блаженствует. Он обожает жару.

— Коньячку? Рюмашечку? Полрюмашечки? Или сколько? Столько? — Кончик мизинца прислонился к серебряной рюмочке.

— Ни полстолько.

— Серьезный разговор?

— Бессонница. Вопросы в голову лезут, сомнения, идеи.

Ля-ля налил себе коньяку и опрокинул в рот одним генеральским движением.

— Вот только не надо ля-ля. Не надо мне этих шифрованных переговоров в двенадцатом часу ночи.

Он забрался на кушетку, покрытую розовым ковриком, и оперся спиной о стенку. А на стене тоже коврик — черное с красным.

Я продолжал стоять и, сунув руки в карманы, покачивался с пятки на носок, ощущая под подошвами высокий персидский ворс.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Как два существа в зоопарке, разделенные сеткой.

— Н-ну? — поинтересовался Ля-ля. — Будешь рожать?

Я не знал, чего я должен родить. Я помолчал, многозначительно оттопырив губы, пораскачивался еще самую малость и бахнул наобум:

— Мне нужен бархат.

Ля-ля устало двинул губами.

— Когда я предлагал тебе построить костюмчик из этого чудного материальчика, ты отказался. А теперь среди ночи беспокоишь несчастного портного своими бурными фантазиями. Ты стал похож на нашего друга Толикова.

Воспоминание о Толикове не добавило мне настроения. Ибо его, а не Верочку, я считал виновником сегодняшних моих похождений.

— Я хочу не костюм. Я хочу бархат.

— Ага. — Ля-ля сделал вид, что до него только дошло. — Много?

— Всё.

— «Всё» — это сколько?