Книга Любовь вопреки запретам, страница 70 – Сандра Лав

Мишель, едва держалась на ногах, ее тело дрожало от усталости. Моя рука крепко обхватывала ее талию, а другая поддерживала под локоть, не давая ей рухнуть.

Дыхание сбивалось, а в груди клокотало что-то дикое и неконтролируемое. Я чувствовал ее хрупкость, ее усталость под моими пальцами, и это только усиливало мою ярость.

— Невыносимо упрямая, глупо безрассудная, прорычал я, и мой голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Это был не просто гнев, а отчаянное разочарование, граничащее с паникой.

Ее безрассудство, ее полное пренебрежение собственной безопасностью выводило меня из себя. Мои пальцы невольно сжались сильнее, и я почувствовал, как ее тонкое тело чуть дрогнуло в моих руках.

Каждый вдох, каждый удар ее сердца, ощущаемый сквозь ткань одежды, был для меня пыткой. Мозг кричал о необходимости отстраниться, а тело жадно цеплялось за эту близость, впитывая ее тепло, ее запах. Запретная тяга была настолько сильной, что я едва мог сосредоточиться на словах, которые так отчаянно хотел в нее вбить.

— Когда ты наконец будешь думать о себе?! — продолжал я, напирая на нее, мой голос становился все громче, почти срываясь на крик. В нем не было мольбы, лишь требование, жесткое и бескомпромиссное.

Я наклонился к ней, наши лица оказались опасно близко. Я смотрел прямо в ее глаза, пытаясь пробудить в них хоть каплю здравого смысла, хоть крупицу заботы о собственном благополучии. Я хотел, чтобы она увидела в моих глазах не только гнев, но и скрытую, отчаянную тревогу.

Мишель вздрогнула от моей напористости, но ее усталое лицо все еще хранило печать упрямства. Она попыталась отстраниться, но моя хватка была слишком крепкой. Ее взгляд, полный изнеможения, встретился с моим, и в нем вспыхнула искра ярости, несмотря на ее очевидную слабость.

— Прекрати, прошипела она, и ее голос был тонок, нонаполнен сталью.

— Это не твое дело, огрызнулась она, и в ее глазах горел вызов. Она пыталась оттолкнуть меня не физически, а словами, возвести стену между нами.

Я усмехнулся, но это была горькая, почти жестокая усмешка. Мой взгляд не отрывался от ее лица, проникая в самую суть ее сопротивления.

— Мое, ответил я ей, и в этом единственном слове прозвучала вся моя решимость, вся моя безграничная и неотступная привязанность, которую я так долго отрицал. Это было утверждение, не подлежащее оспариванию.

Она сглотнула, ее взгляд скользнул по себе, словно она впервые осознала, в каком она состоянии. Тонкая, изможденная, с бледным лицом и растрепанными волосами. Эта картина только подлила масла в огонь моей злости.

— Вместо того, чтобы набираться сил, восстанавливаться, голос мой дрожал от сдерживаемого напора, — ты вышла на улицу, наплевав на себя, вышла в таком виде.

Я обвел ее взглядом, полным осуждения, но за ним скрывалась глубокая, жгучая тревога. Мои пальцы, все еще крепко сжимающие ее, чувствовали каждый ее дрогнувший нерв, каждое судорожное дыхание. Это было невыносимо — знать, что она так легкомысленно относится к своей жизни.

Мишель опустила взгляд, ее плечи слегка опустились.

— Вышла, когда тебе было плохо, продолжал я, не давая ей передышки. Злость на нее клокотала в груди, обжигая внутренности. Это была та самая слепая, отчаянная злость, которая рождается из страха за кого-то.