Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 99 – Виктория Богачева

Длинный стол укрывала хрустящая, белоснежная скатерть с вышивкой вензеля «Р». Посуда была, конечно же, с гербами.

Мягко тронув меня за локоть, княгиня Хованская кивнула в дальний от торца угол. Место там я с удовольствием заняла, поскольку Елизавета Михайловна задержалась в дверях, у изголовья и, очевидно, намеревалась остаться там.

Мы расселись за плотно заставленным столом: блюдца, хрустальные вазочки, целая армия соусников, горок с мармеладом, сухими пирогами и яйцами.

Мадам Ростопчину от меня отделял целый стол, и я лишь изредка слышала отголоски ее беседы с дамами столь же почтенными и дородными. В нашем же кружке разговор завязался легкий и ни к чему не обязывающий. Немного сплетен, немного гордости за детей или мужей, немного планов на лето, которое приближалось стремительно.

Угощение оказалось удивительно вкусным, я съела три пирожка и, уже протянув руку за сайкой, приказала себе остановиться.

— С годами я все больше убеждаюсь, — вещала мадам Ростопчина, разливая чай, — что женщине не следует стремиться к признанию...

Уже в который раз я спрятала ухмылку. Ох, Елизавета Михайловна, если бы проводились соревнования по двойным стандартам, вас бы признали абсолютной победительницей во всех номинациях и весовых категориях.

Сперва я не обратила внимания на шум, но потом даже до нас донеслись негромкие голоса из коридора, что вел в столовую.

Ростопчин появился в дверях внезапно и резко остановился, как будто сразу пожалел, что пришел.

— Саша! — воскликнула Елизавета Михайловна, вскинув руки. — Христос воскресе, милый! Я уж думала, ты и вовсе забыл мать в этот святой день!

Он кивнул

— Прошу прощения, мадам. Дела...

— У всех дела, у всех хлопоты. Только вот я одна с самого утра сижу и жду. Ни письма от тебя, ни записки! Даже слуги на меня с жалостью глядят, думают — осиротела я! Сын совсем позабыл.

Ростопчин выразительным взглядом окинул стол.

— Вижу, что вы все же не так одиноки, мадам. Не хотел вам помешать, не знал, что вечером будут гости.

— А вот если бы ты, Саша, почаще появлялся у своей бедной матери, то обо всем знал!

Он едва заметно сжал челюсть. Потом шагнул к столу, склонился к ее руке, но так и не коснулся губами.

— Мне пора, мадам. Я заехал только поздравить.

— Подожди! — она поймала его за рукав. — Ты пришел — и уже уезжаешь? Что же подумают люди? Что ты с матерью не можешь и десяти минут провести? Сядь, хоть чаю выпей. Не обижай меня в великий праздник.

Ростопчин помедлил. Потом вздохнул, как человек, смирившийся с судьбой, и, чеканя шаг, направился к единственному свободному столу: недалеко от нас. Пока шел, кивал в ответ на чужие приветствия и приветствовал сам.

Он едва успел сделать глоток чая, как Елизавета Михайловна вновь заговорила. Кажется, сына она оставлять в покое не намеревалась.

— Саша, у нас за столом нынче новенькая. Позволь представить тебе Ольгу Павловну Воронцову. Рано овдовела и теперь помогает сироткам.

Я моргнула. Мадам Ростопчина явно не знала, что мы с ее сыном знакомы, и что я читаю лекции в Университете. Кажется, он держал ее на расстоянии от своих дел, и немудрено.

Княгиня Хованская тихо кашлянула, баронесса Энгельгардт сосредоточенно размешивала чай, не глядя ни на кого.

— К слову, мадам Воронцова та самая незнакомка, что не согласилась помочь мне тогда в Гостинке. Помнишь, я рассказывала? Меня чуть не ограбили... — и Елизавета Михайловна, красуясь, приложила к каждой щеке батистовый платочек.