Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 97 – Виктория Богачева

Елизавета Михайловна расхохоталась.

— Боже помилуй, Ольга Павловна! Мысль у женщины — это как лезвие у дитя. Поранит себя — и кого-нибудь ещё заодно.

— Но ведь о себе вы так не думаете, — мягко заметила я.

— О чем это вы? — она прищурилась недовольно.

— Правду же говорят, что вы управляете поместьем и заведуете прочими делами? Для этого же нужно думать, нужно действовать. А вы ведь женщина — как и все мы.

— Это совсем другое! — Ростопчина с досадой махнула рукой. — Управление поместьем — мой крест, мое бремя. Когда муж слаб, жена должна взять в руки бразды. Но женщина должна оставаться на своем месте. А вы, сударыня, место свое путаете. Решили, что вам можно говорить, влиять, учить — но забыли, что это все привилегии мужчин.

Я чувствовала, как окаменела шея.

Но вновь решила сгладить углы, потому что к нашей беседе начали прислушиваться.

— Вы меня извините, Елизавета Михайловна, — и я указала на книгу, которую по-прежнему держала. — Но я должна вернуться к чтению.

Она с досадой ухмыльнулась, но не нашлась с возражениями. Милостиво кивнула и отвернулась, высматривая следующую жертву.

Когда я села на койку, то чувствовала себя так, словно пробежала длинный кросс. При общении Елизавета Михайловна высасывала силы. Даже стоять рядом с ней было некомфортно.

Невольно мысли обратились к ее сыну, но я резко это пресекла.

Не мое дело. Тайный советник — не мое дело.

Раскрыла книгу и заставила себя начать чтение.

Все дальнейшее прошло спокойно, хотя не могу сказать, что получила удовольствие, потому что напряжение, появившееся с приходом Елизаветы Михайловны, никуда не ушло.

Когда всем пациенткам и сотрудницам были вручены подарками, самовар и подносы с куличами опустели, а за окном начали сгущаться сумерки, мадам Ростопчина заявила.

— А теперь всех прошу ко мне, на чай.

— Надо ехать.

Княгиня Хованская застала меня ровно в тот момент, когда я намеревалась ответить отказом на приглашение Елизаветы Михайловны.

— Надо ехать, Ольга Павловна, — она словно почувствовала мой настрой.

А может, и сама его разделяла, потому и подошла.

— Елизавета Михайловна оставляет крайне щедрые пожертвования. Три места для девушек на ваших лекциях оплачены ее средствами. Не напрямую, конечно же, — женщина усмехнулась, подмигнув мне.

Я посмотрела сперва на трость, набалдашник которой стиснула до побелевших пальцев, затем — на мадам Ростопчину.

— Чай — это не званый обед. Час отсидеть, и можно сослаться на усталость и плохое самочувствие.

Варвара Алексеевна крепко ухватила меня под локоть. И опору предложила, и проследила, что не сбегу. Хотя куда бы я делась со своей ногой.

Впрочем, княгине Хованской было виднее. Уж если она соглашалась терпеть неприятную и хамоватую мадам Ростопчину... При ее-то положении в обществе, статусе светлейшей княгини, муже, в конце концов.

— Конечно, — вымолвила я. — Едемте.

Краем глаза заметила, что баронесса Энгельгардт также направилась к выходу.

— Не переживайте, Ольга Павловна, в экипаже будем вместе, — княгиня улыбнулась.

Еще четверть часа заняло прощание с пациентками и сестрами милосердия. Затем мы, наконец, покинули больницу и небольшой группой женщин высыпали на свежий воздух. Уже смеркалось, и по земле стелилась вечерняя прохлада.

Мадам Ростопчина, кажется, нашла себе собеседниц по вкусу — двух полноватых женщин, близких ей по возрасту и мироощущению. Этот вывод напросился, когда я увидела, как они усердно кивали в ответ на ее разглагольствования.