Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 65 – Виктория Богачева

Я не могла, к сожалению, позволить себе ошибиться, потому что меня судили невероятно строго, под микроскопом.

Малейшее опоздание в их глазах будет означать, что мне нельзя доверять, я безответственная, ненадежная и далее по списку.

А если я расскажу про Мишу...

Ну, уж нет. Я справлюсь. Как-нибудь. И документы выправлю, и устрою его в хорошее училище, и все остальное сделаю.

Я не знала, хорошо это или плохо, но мальчик почти не вспоминал маму. Слез я у него тоже не видела. Он даже не спрашивал про нее. Ни про нее, ни про ублюдка-отца. Вряд ли они были близки, но подобная отстраненность, даже замороженность казалась странной. Впрочем, я не считала себя вправе лезть в его душу, пусть и маленькую. Оставалось надеяться, что если захочет поговорить, то сам придет ко мне.

— В понедельник доставят одежду, которую мы заказали в лавке, — тем временем сказала я вслух, когда мы вошли в гостиную. — Еще я в ближайшее время займусь поиском училища для тебя.

— Вы же говорили, что туда только по осени берут? — Миша задумчиво на меня посмотрел.

— Да, но есть частные, в которые можно поступить в любое время.

— Частные — за деньги, поди? — спросил он серьезно и строго.

Когда я кивнула, мальчик покачал головой.

— Не надо меня в частное, барыня. Вы не пужайтесь, я без дела сидеть не буду! И шататься по улицам тоже.

— Я не боюсь, что ты будешь сидеть без дела. Я думаю, что тебе нужно учиться и получать профессию, а для этого нужно поступить в училище.

— Не надо, — заупрямился Миша.

Я сдержала раздраженное цоканье.

— Не надо, — повторил он, почувствовав мое недовольство. — Я вам никогда это не отработаю.

Дети, которых регулярно били, обычно очень чутко улавливаются перемены в настроении взрослых, ведь от этого напрямую зависело их выживание.

— Забудь это слово, ты ничего не должен мне «отрабатывать», — я присела перед ним на корточки и взяла его ладони в свои.

Такие маленькие, а уже покрытые давно огрубевшими мозолями.

Миша вздохнул и угрюмо посмотрел на меня из-под челки. Я понимала. В него всю жизнь вколачивали — в буквальном смысле — совсем иные постулаты. То, что я говорила, звучала как абракадабра. Может быть, однажды, он все же поймет и поверит мне.

— Что же. Сейчас мы с тобой выпьем чая, а потом позанимаемся в моем кабинете, — я встала и хлопнула в ладоши.

Этот жест всегда помогал мне сосредоточиться, им я словно отсекала все ненужное. Старая привычка времен преподавания в «том» мире.

После чая мы устроились в кабинете: я усадила Мишу за чтение, а сама все никак не могла перестать думать о карточке с черным квадратом. Конечно, ничего радостного на ум не приходило, ассоциация с темным цветом была только одна — смерть.

Я полистала подшивки газет, которые собирала последний год, но не нашла ничего полезного. Думала, быть может, кто-то из народовольцев-революционеров-террористов-борцов за «все хорошее» использовал черный квадрат как символ устранения, но подтверждений этой теории не обнаружила.

Или же о таком не писали в газетах, что тоже было вероятно, потому что цензура существовала, и довольно жесткая.

Я сидела за столом и неотрывно смотрела на карточку, которую положила перед собой.

Ноль идей, ноль зацепок.

Не стоит ли мне задать вопрос завтра во время чаепития с княгиней Хованской?..