Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 62 – Виктория Богачева

Мне кажется, доброта спасла меня в этом мире. Не только моя собственная, но и доброта дедушки Маши, князя Барщевского. Ведь я уберегла его единственную внучку, ребенка погибшей родами дочери, и он отблагодарил так, как я и мечтать не могла. Приютил меня, не позволил скитаться по улице и не дал вернуться в лечебницу...

Но довольно об этом.

Я растерла ладонями глаза, словно сбрасывая морок, и посмотрела на доктора. Сухой, седой старичок — типичный портер практикующего врача в этом времени.

Пока он осматривал Мишу и говорил с ним, я ждала за дверью. Теперь же он позвал меня, чтобы я зашла в кабинет. Я бросила беглый взгляд на мальчика, который показался мне смущенным.

Доктор с равнодушным лицом уже сидел за столом и что-то писал.

— Подожди меня, пожалуйста, вот на той скамеечке, — я улыбнулась и указала на место, с которого встала минутой раньше.

Миша молча, не изменяя себе, кивнул и послушно скрылся за дверью.

— Кем он вам приходится, мадам Воронцова? — спросил доктор, когда мы остались наедине.

— Воспитанником.

— И давно он у вас в воспитанниках ходит? — тот изогнул седую, кустистую бровь.

— Недавно.

— Родители умерли?

— Отец в пьяном угаре убил мать.

Доктор долго молчал. Затем вздохнул.

— Вам бы бумаги на него оформить, — смягчившись, сказал Лев Сергеевич. — Выправить, может, справку какую. Иначе ему дорога в сиротский приют.

Захотелось закатить глаза. Утром я как раз пыталась этим заняться, но по случаю субботы доблестные служители закона на службе отсутствовали.

— С ним все в порядке? — спросила я с надеждой и сама не заметила, как вцепилась в сиденье стула обеими ладонями.

Доктор издал непонятный звук, похожий одновременно на кряхтение и смешок.

— Ну, поколачивали его, это видно. Потому и дергается. Гематомки на спине и плечах имеются, ребро, кажется, сломано было, но уже срослось все. Кривовато, но мальчику никак не помешает. И так, по мелочи. Вшей нет, но я бы его в керосине выкупал.

И вновь я удержалась и не закатила глаза. Спасибо, конечно, что не ртутью посоветовал лечить.

Кабинет Льва Сергеевича я покинула с тяжелым сердцем. Он так говорил... Гематомки, ребро криво срослось... Понимаю, врачебная черствость, и не хватит душевных сил, чтобы сочувствовать каждому, но уж слишком цинично это звучало.

Миша вскочил со стула, стоило мне показаться в коридоре, где своей очереди дожидались другие пациенты, и с опаской заглянул мне в глаза. Неужели думал, что я откажусь от него, если не удовлетворюсь результатами осмотра? Вполне возможно, что мог этого опасаться.

Синяки на его лице за прошедшие несколько дней ничуть не побледнели. Держались стойко, как влитые. Надеюсь, у его папаши отсохнут руки.

Я думала развлечь мальчика походом в кондитерскую или в лавку за одеждой, но понимала, что он будет смущать, и радости такой подход никому не принесет.

— Хочешь, прокатимся немного и погуляем? — предложила я, когда мы покинули доходный дом, в котором располагались комнаты доктора, и оказались на улице.

С утра было пасмурно, но к обеду распогодилось, вышло солнышко и согрело всех своими теплыми лучами.

— А можно? — робко подул Миша на упавшую на лоб челку и посмотрел на меня исподлобья.

Я вздохнула.

— Конечно.

Кучеру велела довезти нас до Исаакиевского собора. С тех пор как я не умерла от голода в своей новой жизни и не очутилась в лечебнице для душевнобольных, я начала находить и плюсы в положении, в котором оказалась. Например, могла смотреть на великолепные памятники архитектуры, как они выглядели сейчас, а не спустя полтора столетия.