Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 108 – Виктория Богачева

Иван Григорьевич уже поджидал меня, и сердце кольнуло, едва я увидела его со спины. Седая голова, но выправка старого военного: идеальная. Мы не встречались со дня, как я покинула город N. И несмотря на то что я скучала и по нему, и по малышке Мэри, и по своему старому дому, сегодняшней нашей встречи я не желала.

Он поднялся, когда мы с метрдотелем подошли к столу, и элегантно поцеловал воздух над моей ладонью в перчатки. Я села на угодливо отодвинутый стул, но не сказала ни слова, пока мы не оказались одна. Все всматривалась в лицо старого знакомого, отмечая несколько новых морщин и общую усталость. Путь был неблизким, особенно для человека немолодого.

Нет, решительно, в Петербург Ивана Григорьевича могло привести что-то очень срочное. Неотложное. И неприятное.

Он сделал заказ для нас двоих: я даже не вслушивалась. Не могла сосредоточиться ни о чем.

— Прекрасно выглядите, Оленька, — заговорил князь Барщевский, когда официант, наконец, оставил нас вдвоем.

— Благодарю, Иван Григорьевич.

— Расцвели, похорошели, — почти с отеческой заботой продолжил он. — Я говорил, что Северная Пальмира вам будет к лицу.

Нервно улыбнувшись, я расправила на коленях белоснежную салфетку.

Да. Без помощи князя Барщевского я ни за что не оказалась бы в месте, в котором была сейчас. Он придумал мне историю, выхлопотал новые документы, через старые связи направил к нужным людям... И он поверил в меня, в конце концов. Потому что был человеком прогрессивных взглядов.

— Как вы? Как домочадцы? Как Машенька? — чтобы отвлечься, я принялась забрасывать его вопросами.

Мы договорились, что первое время я не буду писать. И встречаться не будем. Оттого и не знала последних новостей.

— Живут и здравствуют, — коротко отозвался он и замолчал, потому как к столику подошли два официанта с подносами и принялись расставлять напитки.

— Сбитень для вас, Ваше сиятельство, — раскланялись они.

Несмотря на внутреннее волнение, я не смогла подавить улыбку. Иван Григорьевич не изменял себе в любви к исконно русским напиткам.

— Чай для вас, мадемуазель. С чабрецом, лимоном, медом, вареньем и кусковым сахаром.

Я не стала исправлять обращение ко мне.

— Давайте перейдем к делу, Оленька. Я дернул вас с места запиской не для разговора о домашних, — князь Барщевский мягко на меня посмотрел, и чувство, словно все мои внутренности связали узлом, лишь усилилось. — В наш городской архив поступило прошение, Оленька. Кто-то из Министерства народного просвещения желает знать всё о прошлом мадам Воронцовой.

— Вот как, — смогла выговорить я и сжала чашку. — Что же, мы были к этому готовы, не так ли?

— Безусловно, — все также ласково кивнул Иван Григорьевич, и моя тревога отправилась на новый виток.

Неспроста он так со мной разговаривал!..

— Тогда в чем дело, Иван Григорьевич? Не томите, — произнесла я, глядя ему в глаза.

— На первое прошение ответ был дан, но затем пришло второе. Его получили на днях, и я сразу выехал к вам. Просят выписку из метрической книги*. Вашей, Оленька.

Хорошо, что я сидела.

— Но вы же можете ответить, как мы уговаривались? Что все документы сгорели в пожаре и были утрачены, ничего не смогли восстановить?

— Конечно. И время потянем; все как полагается, — князь Барщевский уверенно кивнул. — Но столь повышенный интерес к вашей судьбе меня встревожил. Потому и прибыл незамедлительно.