Книга Хозяйка скандального салона "Огонек" 3, страница 15 – Марика Полански

Иногда самая большая победа — это шаг

от кровати до стола. Без аплодисментов,

без триумфальных венков и знамён.

Но сегодня ты просто съешь бульон.

И вернёшься к жизни. Это и будет

САМАЯ БОЛЬШАЯ ПОБЕДА.

Если кто не знал, то у тишины есть свои виды. Например, затишье перед бурей, когда всё живое внезапно замолкает в тревоге перед грядущей природной катастрофой. Есть неловкая пауза, когда двое замолкают, не зная, что ещё можно сказать друг другу. Есть созерцательная тишина, когда наблюдаешь со стороны без желания вмешиваться и анализировать. Есть намеренное игнорирование, когда хочется кого-то наказать, мол, сам виноват, догадайся сам почему.

Но существует особый вид тишины, которая поселяется в доме, когда его хозяин перестаёт быть живым. То есть формально он жив: дышит, ест, спит и даже произносит «спасибо» или «оставьте». Но в этот момент он сильно похож на механическую куклу, которой кончился завод, а её продолжают таскать из угла в угол, усаживать за стол и кормить с ложечки в надежде, что она снова оживёт.

И эта самая тишина поселилась в доме Миррен. В моём доме.

Признаю́сь, я считала себя бойцом, который не остановиться не перед чем в достижении своей цели. Ровно до того момента, пока не обнаружила себя лежащей на полу и уставившейся в одну точку на стене. И сколько я так пролежала, я не помнила. Может, сутки, может, двое, — я не знала. Если быть совсем честной, то не помнила.

После того злополучного разговора с Рэйвеном, когда я упала в обморок в холле, во мне как будто что-то окончательно надломилось. И я сорвалась в бездну под названием «Чёрная Меланхолия».

Первые несколько дней после того, как я пришла в себя, я лежала на кровати, считая мелкие трещинки в потолке. Сил подняться хватало ровно для того, чтобы добраться до уборной и обратно до кровати. Каждую мышцы ломило от тупой боли. Мне это не казалось особой проблемой. В конце концов, не стоило ждать быстрого выздоровления после обрушенной балки. Во всяком случае, я объясняла это себе так. Ровно до тех пор, пока мне не надоело это.

Кровать стала казаться мне чересчур мягкой и жутко неудобной, и вскоре я переселилась на пол.

Я смотрела, как солнечные блики ползут по стене, как под кроватью сгущаются сумерки и превращают ножку от кровати и туалетного столика в расплывчатые тени. Потом закрывала глаза. А когда открывала, то снова видела ту же картину: солнечные «зайчики» по розовым узорам стены, серую тень, а в конце глубокую черноту.

А вскоре я поняла, что совсем ничего не чувствую. Ни-че-го. Пустота поглотила меня, заполонила всё тело от макушки до кончиков пальцев, вытеснила все эмоции, желания, саму жизнь.

— Миледи? — После тихого стука в дверь просунулась голова Минди. — Я принесла свеженький бульон с зеленью. Брюзга сам варил, старался…

Вместо ответа я лишь закрыла глаза. В груди вспыхнула малюсенькая искорка раздражения. Почему они не хотят просто оставить меня в покое? Неужели так сложно — не беспокоить человека, который восстанавливается после травмы?

Но раздражение погасло очень-очень быстро, исчезнув в пустоте.

Горничная, кажется, хотела что-то ещё сказать, но передумала. Поднос звякнул о столешницу, послышались быстрые шаги, а затем снова тишина.

Мысли в голове текли вяло, как густой сироп. Надо бы подняться, съесть хотя бы пару ложек. Надо сделать хоть что-то, кроме, как пялиться в запылённый угол под кроватью, который за это время оброс лохмотьями паутины. А может, она там и была?