Книга Учебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 93 – Ри Даль

— Зачем же ты всё-таки вернулась? — спросил Алесей Дмитриевич с горечью.

— Потому что хотела всё наладить, хотела… хотела исправиться… Алексей, заклинаю всей душой, не губи нашу семью. Молю тебя…

Граф после недолгого раздумья ответил:

— Я долго жил иллюзиями, Ольга. Долго не хотел верить в твоё предательство. Отрицал слухи и кривотолки. И даже вчера, когда увидел собственными глазами эту бумагу, отказывался признать, что ты способна на такую подлость.

— Я исправлюсь! Клянусь, исправлюсь!..

— Поздно, — перебил Алексей Дмитриевич. — И без того уже давно принял решение. Ты лишь упростила мне задачу. Теперь у меня на руках все доказательства твоей неверности. Мы разведёмся. Нравится тебе это или нет, но расставание наше неминуемо. Осталось последнее — договориться, обнародовать этот документ или всё же укрыть, дабы не уничтожить последние крупицы твоего достоинства. Уж такого позора твоя семья точно не перенесёт.

— И ты оставишь меня ни с чем? — возмутилась графиня. — Вот так запросто? Лишишь всего? Ты прекрасно знаешь, что моя семья разорена. Как мне жить, Алексей? Идти просить милостыню?

— Я не оставлю тебя совсем без средств, — ответил граф. — Ты станешь получать по сто рублей ежемесячно. На довольную жизнь хватит.

— Сто рублей?! — внезапно заревела Ольга Михайловна. — Ты издеваешься?! Сто рублей?! Как у тебя язык повернулся?! Ты небось гувернантке своей больше платишь!!!

— Замолчи! — вновь повысил голос Скавронский. У меня упало сердце. А графиня наверняка едва не лишилась чувств. — Это моё последнее слово! Либо так, либо позор несмываемый до конца твоей жизни! И без того я слишком долго терпел твои выходки!

Ольга Михайловна, должно быть, пребывала в шоке. Она ещё долго не проронила ни единого слова. А потом тихо спросила:

— Сто рублей ежемесячно?..

— Да, — подтвердил Алексей Дмитриевич. — И ни копейкой больше. Кроме того, ты откажешься от встреч с Мари. Навсегда. Без исключений.

Графиня смолкла. Скавронский ждал её ответа. И я тоже ждала. И Мари, полагаю, также напряжённо вслушивалась в происходящее. Я аккуратно придерживала её за плечи и чувствовала, как девочку пробивает дрожью. Бедное дитя…

Ответ Ольги Михайловны наконец прозвучал и оказал ещё более шокирующее впечатление, чем можно было предположить.

— Сто пятьдесят, — выдохнула она спокойно и твёрдо. — Сто пятьдесят рублей ежемесячно. И я признаю наш развод и больше не появлюсь на глаза ни тебе, ни Мари.

Я не могла поверить в услышанное. Просто не могла. Отказывалась. Это невозможно. Так не бывает, не бывает… Ну, как, как, объясните на милость, родная мать способна вот просто вышвырнуть из своей жизни собственное дитя? И не просто вышвырнуть, а фактически продать…

Пусть не за бесценок — сто пятьдесят рублей были приличными деньгами, которые получал не каждый высокопоставленный офицер даже по выслуге лет, хотя и не те деньги, на которые можно бесконечно кутить, ни в чём себе не отказывая. Сразу было видно, что калькуляция у Ольги Михайловны сработала на отлично: она не стала называть запредельных сумм, зная, что Скавронский откажет, но обижать себя не хотела. Она озвучила ровно ту цифру, которая была вполне по силам графу.

И всё равно не укладывалось в голове — как она посмела? Как язык у неё повернулся? Я бы не удивилась, если бы графиня принялась ползать на коленях перед Алексеем Дмитриевичем, лить слёзы, умолять, божиться, унизилась бы так, что, возможно, он бы и смягчился. Всё-таки граф отличался особыми моральными качествами, он был гуманистом и глубоко верующим во Христа человеком именно той верой, которая наделяет настоящего христианина добротой и состраданием к ближнему. Несомненно, он был мягок к жене, многое ей простил, многое спустил на тормозах, но даже у терпения таких благородных людей, как Скавронский, имелся свой предел.