Книга Дарители, страница 388 – Мария Барышева

Баскаков медленно, вцепившись побелевшими пальцами в подлоктники, выталкивал вверх из кресла свое тело, растерянно глядя на то, во что за несколько секунд превратилась его обворожительная любовница. Охрана вопросительно, чуть ли не умоляюще смотрела на него, не понимая, что происходит и что от нее требуется дальше — следует ли пристрелить столь неожиданно и необъяснимо состарившуюся женщину, или так и было задумано и вмешиваться не стоит. Вита, страшно бледная, зажав рот дрожащими ладонями, как сомнамбула, целеустремленно шла на середину комнаты, аккуратно обходя расставленные на полу лампы, а стоявший у стены мужчина что-то говорил, сам не слыша своих слов, и его рука поднималась, наводя пистолет на двигающуюся фигурку. Слава не поднимался со стула, но, скрючив пальцы, жадно тянулся к холсту, словно обезумевший от жажды к кувшину холодной воды, а Андрей, у которого наручник теперь болтался только на одной руке, сдвинув брови отворачивался от картины, и его тело собиралось для прыжка, — и все это происходило с ленивой медлительностью — так лениво колышутся водоросли в спокойной воде.

Слова женщины, произнесенные разбитым, дребезжащим голосом, услышал только Сканер.

— Ты получило силу… теперь получай и жизнь! Вот тебе твоя картина!

И тут раздался треск. Холст сам по себе вспоролся точно посередине, и в нем открылась звездообразная дыра, тут же почерневшая по краям и начавшая расползаться во все стороны уродливой дымящейся язвой. Картина полыхнула ослепительным, неестественно ярко-синим пламенем, взвившимся почти до потолка, и в следующее мгновение невидимая сила с размаху швырнула Наташу на пол, и в комнате раздался отчетливый треск, когда ее лицо ударилось о паркет. Мольберт пошатнулся, напоминая причудливое одурманенное насекомое, и, охваченный огнем, обрушился вниз, походя отброшенный с дороги тем неведомым, что на мгновение обрело свободу. Но свобода сразу же кончилась, и его, обманутого и взбешенного, швырнуло в новую клетку, слишком тесную для него, в которой ему, по коварной воле спрятавшегося в сознании Художника существа, предстояло пребывать вечно. Оно ворвалось в нее и яростно забилось, наполняясь жизнью, становясь жизнью, распирая свою темницу, не в силах развернуться и уместиться в столь тесном для его новой формы пространстве, и срастаясь с ней окончательно и бесповоротно, становясь плотью и биением сердца, дыханием и электрическими разрядами в клетках, сокращениями мышц и кислородом в крови. Да, оно хотело жизни, но совсем не такой — получив эту жизнь, оно навсегда потеряло свободу и право на вечность. Оно хотело быть самостоятельным. Оно хотело быть отдельным. Оно не хотело жизни в ком-то.

Баскакова вдавило обратно в кресло — с такой силой, что лопнула обивка и отчаянно вскрикнули сломанные пружины. Он выгнулся в жестокой судороге, царапая каблуками блестящий паркет, подлокотники хрустели под стиснувшими их пальцами. Кожа взбугрилась пульсирующей сетью сосудов, белки глаз мгновенно и густо испещрили красные прожилки, и суженные, невидящие зрачки горели среди них, точно капли расплавленной смолы. Рот в беззвучном крике распахнулся так широко, что кожа в уголках лопнула, и теперь в кресле билось нечто жуткое, с рваным звериным оскалом, кроваво-красными глазами и вздувающейся в ритме бешено колотящегося сердца кожей.