Онлайн книга «Мясник»
|
Я еду домой. Как плохо. Господи, как же плохо. И как несправедливо по отношению к ребятам, что я не могу сейчас горевать о них. Я уважала их, я была к ним привязана, фактически мы были друзьями. Но не могу — смерть Женьки заслоняет все. То, что было между нами, не было любовью, но это тоже было немало. Почему это не сон, не кошмарный сон, после которого просыпаешься в ужасе и слезах и облегченно убеждаешься, что это только сон, и хватаешься за Женьку, который спит рядом и который тут же начинает бормотать, что и ночью при луне нет ему покоя?! Кто теперь скажет мне «дитя мое»? От кого будет пахнуть клубникой? С кем мне танцевать, с кем смеяться над жизнью, с кем?! Женька, Женька… Почему ты не поверил мне? Почему я не вернулась раньше? Почему я взялась за все это? Тысячи «почему», тысячи глупых вопросительных местоимений. А ответа не существует ни одного. Я еду домой. Происшедшее обрушило меня по другую сторону реальности. До сих пор я еще балансировала на грани, почти уверенно — даже после того, что случилось с Элиной. Теперь в реальности меня больше нет. Я в другом мире. Я не верю в реальность. Я верю в письма. Верю в содержимое папки Анастасии Колодицкой. Верю Чистовой. Чистова… Кажется, должна быть злость, даже ненависть по отношению к ней — не будь ее, не было бы и всего этого. Но ненависти к Чистовой у меня нет. Она честно меня обо всем предупредила — это я не придала этому значения. Любопытство и деньги — вот в чем все дело. Она мне пистолет к виску не приставляла. Я своей головой думала. И виновата во всем только я. Нет, у меня нет к ней ненависти. Есть только страх. За нее. И еще за то, что будет, если они ее все же найдут. Один будет писать письма, а другая — картины. Нельзя, чтобы это случилось. Нельзя. Но об этом я подумаю потом. А сейчас я еду домой. В бардачке полпачки одноразовых платков, и я старательно оттираю лицо от крови, при этом веду машину одной рукой и чуть не въезжаю в соседний «джип». Водитель «джипа» громко сообщает мне, кто я, а также все мои родственники по материнской линии. Я выравниваю машину, ничего не отвечая, и продолжаю тереть лицо, роняя скомканные платки на пол. Вместе с кровью стираются и остатки макияжа, и лицо, глядящее на меня из зеркала, становится все более молодым, испуганным и беспомощным. Но у лица в зеркале мертвые глаза. Будто металлические. И, посмотрев в зеркало один раз, я стараюсь больше этого не делать. Моросит мелкий дождь, и я щурюсь на дорогу сквозь мелькание дворников, которые небрежно смахивают капли с лобового стекла. Кажется, что машина плачет. Фонарей, огней, гудков становится меньше, а выбоин больше — я ухожу с основной трассы. Звоню домой. Вслушиваюсь в длинные гудки, очень много гудков. Трубку, конечно же, никто не берет — если кто и есть сейчас в нашей квартире, то подходить к телефону он не станет. Скорее всего, он сейчас сидит на диване, в темноте, и внимательно смотрит на звонящий телефон. Может быть, улыбается. А я еду к нему. Набираю номер Султана. Он единственный из «Пандоры», кто сейчас в городе — прочие на «заданиях», тихо-мирно работают. Слушаю гудок за гудком и кусаю губы. Неужели и там до него успели добраться?! Но нет, в конце концов в трубке чудесной успокаивающей музыкой звучит его хриплый, простуженный голос. Торопливо и стараясь не срываться на истеричный плач, я рассказываю ему, что случилось. Султан потрясен, он очень долго молчит, и я почти вижу, как он сидит на кровати, свесив между коленей руки с телефонной трубкой и отупело смотрит перед собой. Когда он снова заговаривает, я отчетливо слышу в его голосе с трудом сдерживаемые слезы. Он спрашивает, что теперь делать. Я не знаю, что ответить ему. Так же, как и не знаю, что ответить, когда он спрашивает, за что? |