Книга Конец света, страница 98 – Мария Барышева

— Аня… Аня, не надо…

Ее ладони поползли вниз, открывая широко распахнутые блестящие от слез глаза. Они смотрели прямо на Костю — и в то же время насквозь. Прежде ее взгляд был таким всегда — но после этой ночи ему казалось диким, невозможным, что он проходит сквозь него, не касаясь его лица. Теперь, когда он знал столько выражений ее глаз, смотрящих на него — когда она смеялась, когда расстраивалась, когда злилась, когда просыпалась, как они вспыхивали, когда она говорила о чем-то очень важном, и как они мягко мерцали из-под опустившихся ресниц, когда она целовала его… а ее губы, ее тонкие ласковые пальцы, ее тело в его руках… Косте показалось, что сейчас он сойдет с ума. Он хотел сохранить все это в памяти — он не хотел терять этого даже теперь, но как он будет жить дальше, зная обо всем, чего лишился?

— Не реви, — прошептала Аня едва слышно, — не плачь, дура, ему сейчас намного хуже, чем тебе, не хватало ещё твоего хныканья!.. Ты здесь?.. Я знаю, ты здесь… ты совсем рядом…

— Да, — тихо ответил Костя, дотрагиваясь до ее лица.

— Ты коснулся моей щеки… Я почувствовала.

Он отдернул руку и удивленно пoсмотрел на свои пальцы, потом тронул ее подбородoк, но на этот раз она ничего не сказала, только крепко зажмурилась. Гордей жалобно заскулил откуда-то из-под кровати. Костя выпрямился и обернулся к окну, глядя на солнечные лучи, прорывающиеся между колышущимися занавесями. Потом взглянул на настенные часы. Почти шесть утра. Но он уходил обратно в глубокую ночь, вряд ли было больше трех часов. Видимо, проваливаясь в реальность, он отключился в процессе перехода.

Аня встала с постели и, вялым движением подхватив со стула свой цветочный халатик, медленно пошла к дверному проему, даже со спины выглядя глубоко несчастной — принцесса, которой дали несколько часов настоящей свободы, а потом без всякой жалости заточили обратно в башню. Костя некоторое время сидел на кровати, зло сжимая и разжимая пальцы, которые должны были чувствоваться совершенно иначе, а потом соскочил на пол. Εго босые ноги коснулись твердой безликой поверхности, но он знал, что они должны были почувствовать шершавость старого паласа. Он тронул, проходя, дверную створку, зная, что вместо сопротивления воздуха там должно быть растрескавшееся дерево. Коридор, выстеленный линолеумом, должен был ощущаться гладким и прохладным, а лохмик отставших обоев должен был отозваться на прикосновение бумажной стружкой. И когда он вошел в приоткрытую дверь ванной, то прищурился от яркого света, хотя тот теперь никак не мог ослепить его. Аня сидела на бортике ванны, окунув лицо в сложенные ладони, халатик валялся у ее ног, а за спиной из открытого крана хлестала тугая струя воды, напоминая о живительной вкусной прохладе на языке и в горле, о том, как она расступается, когда врываешься в нее с разбегу, и как крошечные брызги оседают на лице, когда стоишь на мостике, положив ладони на гладкие теплые перила и смотришь на разбивающийся о камни бурный поток. И с каждой уходящей секундой все это никуда не девалось, не пропадало, все это было совершенно иначе, чем когда он в первый раз пришел в этот мир, все это было таким же ярким и живым — и мучительно потерянным. Вся работа службы реабилитации полетела к черту. Кто он теперь — полубегун? Теперь придется притворяться, теперь придется учиться здесь жить заново — и на это совсем мало времени. Εсли его раскусят — ему конец. Костя взглянул на себя в зеркало — оттуда на него посмотрел мертвец, который лишь несколько часов назад мог дышать, чувствовать свое сердце и был безумно счастлив.