Книга Невеста Болотного царя, страница 91 – Чулпан Тамга

Она почувствовала рядом присутствие. Болотник материализовался из клубящегося над водой тумана, словно возникающего из самого пара, из испарений. Он был в своей истинной, не скрытой форме — фигура из темной воды, живой тени и переплетенных, шевелящихся корней. Но теперь он был не выше ее, не над ней. Он стоял с ней наравне, плечом к плечу. Его безликий «взгляд» был обращен на нее, и в нем читалось нечто новое, не бывалое прежде — не собственничество, не голод, а признание. Равенство. И возможно даже нечто, похожее на уважение, насколько это понятие было применимо к такому древнему и нечеловеческому существу.

«Моя Царица», — прошелестел он в ее разуме, и в этом шепоте не было приказа, не было власти. Было приглашение. Признание ее суверенитета, ее царственных прав.

Арина кивнула. Едва заметно, почти не двигая головой. Этого было достаточно. Слов не требовалось.

Она сконцентрировала волю. Ей уже не нужно было махать руками, произносить заклинания. Ее мысль была приказом, ее малейшее желание — законом для ожившей, послушной плоти болота.

Центральная улица деревни, та самая, что вела к озеру, та, по которой она бегала босоногим ребенком, по которой провожала взглядом Луку, уходящего в лес, вздулась, как переполненный желудок, и лопнула с глухим, рыгающим звуком. Из разлома хлынул не просто поток грязи. Это был сам Омут Бездонный, его черная, ледяная сердцевина, его нутро. Он поглощал все с ненасытной, древней, первобытной жадностью. Пятистенка Деда Степана, символ человеческой власти, закона и порядка, с оглушительным, предсмертным треском накренилась, потом медленно, почти грациозно, как падающее дерево, рухнула в черную пасть и исчезла, не оставив на поверхности даже пузырей, как будто ее и не было. Часовенка с облупившейся краской последовала за ней, деревянный крест на маковке на мгновение мелькнул в мутном воздухе, словно прося о пощаде, и скрылся под водой, утянутый на дно тяжестью грехов и отчаяния.

Кузня Луки… та самая, где когда-то было жарко и пахло металлом и углем, где билось живое, горячее сердце ее прошлой жизни, сопротивлялась дольше всех. Казалось, самые камни фундамента не хотели сдаваться, храня в себе отзвуки ударов молота и тепло человеческих рук, память о труде и любви. Но вода, черная и холодная, подобралась к горну, и с шипением, вырывая в отчаянной борьбе клубы пара, тот погас навсегда, унес с собой последний огонек жизни. Потом стены поползли, сложились сами в себя, и от самого места, где еще недавно кипела жизнь, где звучал смех, осталось лишь темное, быстро затягивающееся рябью пятно, как шрам на воде, который скоро и сам исчезнет.

Крики стихали, затихали, тонули в воде и в тишине. Сначала отдельные вскрики, потом общий гул ужаса, потом и вовсе лишь редкие, одинокие хрипы. Все меньше и меньше островков суши, все тише, все глуше становилось вокруг. Все больше безразличной, неподвижной, тяжелой воды, покрытой плавающим хламом — обломками дерева, клочьями соломы, чьей-то размотанной, как жизнь, лентой из косы, пестрым ситцевым платочком, в котором еще вчера щеголяла какая-то молоденькая девка. Теперь это был просто мусор на воде, последние, ничего не значащие следы исчезнувшей, смытой цивилизации.

Арина стояла в эпицентре этого тихого апокалипсиса, и ее сила, ее сущность росли с каждым поглощенным домом, с каждым утихшим, остановившимся сердцем. Она чувствовала, как болото становится ее телом, ее плотью, ее кровью. Каждая трясина — ее клетка, каждый корень — ее нерв, каждый болотный огонек — искра ее мысли, каждый шепот камыша — ее слово. Она больше не управляла болотом — она была болотом. Его вечный холод стал ее теплом, его глубокая тишина — ее речью, его медленная, но неумолимая вечность — ее настоящим, ее единственным временем.