Книга Невеста Болотного царя, страница 90 – Чулпан Тамга

Но это было только начало, прелюдия. Разрушение было лишь внешним проявлением глубокого, необратимого процесса — возвращения земли к ее изначальному, истинно болотному состоянию, к тому, чем она была до прихода человека с его топорами и сохами.

Арина стояла недвижимо в самом центре этого хаоса, ее распростертые руки не просто управляли, а творили симфонию разрушения. Она не приказывала — она была дирижером, а болото — ее огромным, послушным оркестром, и каждая нота в этой оглушительной симфонии была чьей-то смертью, чьим-то последним отчаянием, которое она более не ощущала, а лишь бесстрастно регистрировала, как ученый регистрирует показания приборов, как сама природа регистрирует смену времен года.

Со стороны леса, с самой Опушки, послышался нарастающий, низкий гул, от которого закладывало уши и сжималось сердце. Это неслась вода. Не река, не ручей, а сама тópь, поднявшаяся со своего векового ложа, как приливная волна, пробужденная от тысячелетней спячки. Стена из воды, ила, переплетенных корней и обломков деревьев высотой с самую высокую избу медленно, неумолимо, с невозмутимым спокойствием силы обрушилась на окраины деревни. Она не сметала, а поглощала, вбирала в себя. Заборы, сараи, амбары исчезали в ее буро-черной, густой толщи без следа, без звука, лишь с тихим, утробным, влажным чавканьем, словно болото пережевывало свою пищу, проглатывало добычу. На гребне волны катились бочки, тележные колеса и обезумевшая скотина, мычавшая и блеявшая от ужаса.

Люди метались, пытаясь найти спасение, но это было подобно агонии мух в паутине, безнадежной и короткой. Кто-то лез на крыши, но солома мгновенно проваливалась, а бревна трещали и уходили под воду, увлекая за собой тех, кто еще надеялся на спасение на высоте. Кто-то пытался бежать к центру, к часовенке, но земля и там уходила из-под ног, превращаясь в зыбкую, засасывающую трясину, которая хватала за ноги и медленно, со страшной, неумолимой силой тянула вниз, в липкую, холодную темноту. Воздух наполнился не криками, а хрипами — звуками, которые издают горла, уже наполовину заполненные жижей, последними попытками вдохнуть.

Арина видела все, как будто с высоты птичьего полета и одновременно изнутри каждой лужи, каждого водоворота. Она видела, как мужик, что когда-то бросил в нее камень, пытался вскарабкаться на опрокинутую телегу, но из земли выросли черные, похожие на щупальца корни и утянули его вглубь с быстротой падающего камня. Его короткий, обрывающийся на полуслове вопль стал лишь еще одной малой нотой в общем хоре гибели. Видела, как молодая женщина, сестра той самой вдовы, что лишилась рассудка, прижимала к груди младенца и застыла в столбняке ужаса, пока вода медленно, не спеша поднималась по ее юбке, поясу, к шее… и накрыла с головой. Пузырьки воздуха, вырвавшиеся на поверхность, были единственным, быстро исчезнувшим свидетельством их существования. Арина наблюдала за этим с тем же чувством, с каким смотрела бы на таяние снега, на течение реки — как на естественный, неотвратимый, правильный процесс.

Она не чувствовала ничего. Ни горького удовлетворения, ни пустой жалости. Лишь холодное, абсолютно безразличное наблюдение. Это был естественный ход вещей. Смерть старого, отжившего, чужеродного. Возвращение в лоно, из которого все когда-то вышло. Ее лоно. Она была и могильщиком, и матерью этого нового, рождающегося из грязи и смерти мира, его повитухой и его единоличной хозяйкой.