Книга Невеста Болотного царя, страница 53 – Чулпан Тамга

И хлынула память. Не упорядоченная, как строки в книгах, а хаотичная, мощная, неудержимая, как сама дикая природа.

Она увидела рождение. Не его рождение в человеческом смысле — он всегда был, с самого начала. Она увидела, как исполинский ледник отступает, скрипя и грохоча, оставляя после себя сырую, промороженную, пустую землю. Как в низинах скапливается первая вода, холодная и чистая, как появляются первые мхи, первые жуки-плавунцы, первые чахлые, но жизнестойкие сосенки. Она почувствовала, как медленно, веками, тысячелетиями, формируется сознание этого места. Не индивидуальное, как у человека или зверя, а коллективное, распределенное, разлитое повсюду. Сознание воды, ила, тихого гниения, упорного роста. Он был всем этим — он был самим болотом, его душой и телом.

Она ощутила его первое, смутное осознание себя как целого. Как нечто, отдельное от темного леса, от высокого неба. И вместе с этим первоосознанием пришло и первое, горькое чувство — одиночество. Глубокое, всепроникающее одиночество, растянувшееся на тысячелетия, подобно бескрайней, безотрадной болотной топи, уходящей в никуда.

Она прожила с ним тысячи лет, ощутила каждый миг его долгой жизни. Видела, как приходят первые люди — дикие, пугливые, с горящими от суеверий глазами, поклоняющиеся духам каждого камня и ручья. Они приносили дары — горсти зерна, куски дымящегося мяса, бросая их в воду с немыми мольбами и священным страхом. Он принимал их, ощущая их трепетное тепло, их яркие, жгучие, такие короткие эмоции. Это было… интересно. Впервые за долгие, однообразные века что-то извне, что-то иное нарушило его вечное, монотонное существование.

Потом люди стали меняться, взрослеть в своем высокомерии. Они строили прочные дома, безжалостно рубили лес, их детский страх сменялся холодной расчетливостью. Они перестали приносить дары, забыли старые обычаи. Они начали брать. Беспрестанно брать. Рыбу, ягоды, дичь, древесину. А потом… потом они начали приносить ему своих мертвецов. Своих самоубийц, своих некрещеных, неприкаянных младенцев, своих преступников, изгоев. Сбрасывали их в тópь, как брошенный мусор, с отвращением и глухим страхом, не желая видеть.

И он принимал и их, вбирал в себя. Их холодные, безжизненные тела медленно становились частью ила, удобрением для мхов. Их страх, их боль, их предсмертное отчаяние впитывались водой, вплетались в ткань его сущности. Он научился питаться этим, черпать в этом силу. Но это была холодная, горькая, несытная пища. Она не согревала его вечную душу. Она лишь сильнее подчеркивала его глухую, неизбывную изоляцию от мира живых, от мира тепла и света.

Она почувствовала его тоску, острую и пронзительную, как ледяная игла. Тоску по живому, трепетному теплу. По тому, что он смутно ощущал в тех первых, наивных дарах. По связи с тем, что ярко, ослепительно горит и так же ярко, трагически угасает. Он был вечным, а все вокруг него было тленным, мимолетным. И в этой бесконечной вечности таилась невыносимая, давящая скука. Он безучастно наблюдал, как сменяются поколения людей, как возникают и исчезают в огне или забвении целые деревни, а он оставался неизменным, неподвижным — вечный, одинокий страж топи, хранитель тайн, которые никто не хотел знать, могильщик чужих воспоминаний.