Книга Невеста Болотного царя, страница 52 – Чулпан Тамга

Болотник провел ее через запутанный лабиринт залов и гротов, каждый из которых был похож на следующий, но при этом обладал своей собственной, уникальной душой. Вот Зал Тишины, где звук действительно умирал, без остатка поглощаемый мягкими, пористыми стенами, и собственное, когда-то трепетное сердцебиение казалось далеким, чужим, ненужным эхом из другой жизни. Арина прислушалась к себе и не услышала ничего — лишь тихий, непрекращающийся гул вечности, текущий в ее жилах вместо крови. Вот бесконечные галереи, где с высокого, скрытого во мраке потолка свисали гирлянды светящихся, призрачных грибов, отбрасывающих на стены сложные, танцующие, как в забытом сне, тени. И вот, наконец, ее покои.

Комната была небольшой, уютной, если это слово вообще можно было применить к подводному гроту, затерянному в сердце топи. Стены здесь были не из мертвого торфа, а из живых, переплетенных, дышащих корней. Они мягко, почти незаметно шевелились, словно спящее животное. Между ними, как светлячки в летнюю ночь, плавали сотни крошечных, мерцающих голубоватым светом существ, создавая иллюзию бескрайнего звездного неба, навсегда запечатанного под толщей воды. В центре стояло ее ложе — не кровать, а огромное, мягкое, манящее гнездо, свитое из самого нежного пуха рогоза, нежных лепестков белых кувшинок и серебристого, прохладного мха. Рядом, в причудливой каменной раме, стояло ее «зеркало» — идеально гладкая, черная, как ночь, поверхность неподвижной воды, отражающая все то же мерцающее, нерукотворное звездное небо ее покоев. В углу из небольшого отверстия в стене бил тонкой струйкой родник чистейшей, ледяной, живой воды — источник, питающий всю эту подводную обитель, ее кровь и ее жизнь.

Он привел ее сюда и остановился, все еще держа ее за руку, их пальцы переплетены, как корни. Его огненные, бездонные глаза смотрели на нее, и в них не было страсти, знакомой людям, не было плотского желания. Был иной, более глубокий и древний голод. Голод по связи. По полному пониманию. По преодолению векового, всепоглощающего одиночества.

…Теперь… мы едины… — его мысль, тихая и ясная, коснулась ее разума, и на этот раз это было не вторжение, не насилие, а долгожданное приглашение. …Покажись мне… как я покажусь тебе… Откройся.

Он подвел ее к ложу, и они легли рядом на мягкие, прохладные лепестки кувшинок, утопая в пуху рогоза. Не для плотского соития, не для телесных утех. Их тела, столь разные, были всего лишь оболочками, временными вместилищами. Настоящая, главная близность должна была произойти там, за их пределами, в тех запредельных глубинах, где навсегда стираются хрупкие границы между «я» и «не-я», где души встречаются напрямую, без посредничества плоти, без слов и без обмана.

Он медленно, почти с благоговением, коснулся ее лба своими корнеподобными, шершавыми и в то же время нежными пальцами. И в тот же миг знакомый мир рухнул, рассыпался в прах.

Это не было похоже ни на сон, ни на видение, ни на забытье. Это было полное, тотальное, всепоглощающее слияние. Хрупкие границы ее «я» растворились без следа, как комок земли в воде, уносящей его в никуда. Она перестала быть Ариной. Она стала им. И он, в свою очередь, стал ею. Их сущности, их воспоминания, их самые потаенные уголки переплелись, как корни вековых деревьев, образуя новое, единое, неразделимое целое.