Книга Невеста Болотного царя, страница 25 – Чулпан Тамга

Она училась не только слушать и принимать, но и отдавать приказы, просьбы, желания. Сначала это были простейшие, почти детские вещи. Она мысленно просила ветер, гуляющий над кочками, донести до нее запах цветущего, одуряющего багульника — и через несколько минут едкий, дурманящий, сладковато-горький аромат достигал ее ноздрей, кружа голову. Она концентрировалась на луже у своего крыльца, представляя, как ее поверхность покрывается густой, бархатистой ряской — и на следующее утро лужа была изумрудно-зеленой, будто так было испокон веков.

Постепенно, набираясь смелости, она перешла к более сложным, тонким задачам. Она попробовала мысленно, силой воображения, провести пальцем по поверхности воды в деревянном ведре — и на темной воде возникла мелкая рябь, сложившаяся в ровную, закрученную спираль. Она смотрела на муху, назойливо бившуюся о мутный бычий пузырь в оконце, и просто желала, чтобы паутина в темном углу под потолком стала чуть липче, клейче — и через мгновение насекомое намертво приклеилось к тонким, сверкающим нитям, беспомощно забившись. Эти маленькие, но такие важные победы наполняли ее странным, холодным, щекочущим душу восторгом. Она была прилежной, жадной до знаний ученицей, постигающей азы великой, природной магии, которая была не набором заклинаний из бабушкиных сказок, а умением договариваться с миром, становиться его неотъемлемой, мыслящей частью.

Ее власть, ее понимание росли с каждым днем, и вместе с ними, как корни дерева, крепла и глубже уходила в землю ее связь с Дарителем этой власти — с Болотником.

Сначала он приходил к ней лишь во снах, в царство, где он был полным хозяином. Ее сны больше не были ее собственными, порожденными памятью или страхами. Они были его владениями, его чертогами. Она оказывалась в призрачных, подводных палатах из окаменевшего, черного торфа, где призрачный свет исходил от светящихся бледным грибным сиянием наростов и затопленных, облепленных илом вековых бревен. Он являлся ей там в разных, меняющихся обличьях. То в виде огромной, спящей в илистом ложе тени, от которой исходила вибрация бесконечной, дремавшей мощи. То в виде более четкой, но не менее пугающей фигуры, сплетенной из перевитых корней и струящейся тины, с двумя горящими углями глаз, в которых отражалась вечность. В этих снах не было слов, не было голоса. Было безмолвное, глубокое слияние, обмен сущностями. Он показывал ей, как на древнем свитке, вековые воспоминания топи — как зарождалось болото на месте древнего озера, как гибли в его объятиях первые животные и люди, как их плоть медленно становилась частью жирного ила, а их души, их последний вздох — частью общего, вечного шепота. Он делился с ней своим немым, всепроникающим одиночеством, своей тоской по чужому, яркому, быстрому теплу, своей нечеловеческой, всепоглощающей жаждой обладания, слияния.

Эти сны не были пугающими. Они были… поучительными. Они были посвящением в самые основы его сути. Пробуждаясь, она каждый раз чувствовала себя немного менее человечной, менее хрупкой и немного более… болотной. Ее мысли текли медленнее, обдуманнее, но были глубже, мудрее. Ее реакции становились спокойнее, холоднее, но решительнее, неотвратимее. Она смотрела на свою бледную, почти фарфоровую руку с синеватыми, похожими на речные русла прожилками и почти не вспоминала, какой теплой и розовой она была раньше.