Книга Пленница Его величества, страница 64 – Анастасия Миллюр

— Столько, сколько будет нужно, чтобы ты была в безопасности.

Я знала: он говорит это ради меня. Знала, что это забота. Но сердце рвалось, словно кто-то безжалостно тянул его на части. Я коротко кивнула, будто принимая приговор.

— Хорошо, — прошептала я глухо.

И, сдерживая рыдания, развернулась и быстро покинула комнату. Я не позволю себе разбиться перед ним окончательно. Пусть думает, что я сильна. Пусть не видит, как я ухожу — и как от этого умирает всё внутри.

Он спасал мою жизнь. Но не понимал: за стенами дворца для меня не существовало никакой жизни.

Я неподвижно сидела перед зеркалом, с глухим равнодушием наблюдая за сборами в отражении. Сундуки заполнялись богатством, а внутри меня росла пустота. Ледяная тяжесть ошейника на шее напоминала о моей несвободе. Сердце сжималось, будто каждое упакованное платье вырывали прямо из меня.

Слуги заканчивали наполнять один сундук и принимались за следующий. Шёлк и золото ложились в ровные ряды, изящные туфельки поблёскивали, словно смеялись над моей безысходностью. Я ощущала, как воздух становился тяжелее с каждым щелчком крышек.

Я не произнесла ни слова. Ногти впились в подлокотники кресла — едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить себе: я держусь. Холод в груди, резкая пустота в лёгких, словно сама комната выкачивала из меня воздух. Всё вокруг казалось постановкой, где мне отвели роль красивой куклы — слишком драгоценной и хрупкой, не приспособленной к суровому миру.

Стайка девушек вдруг встрепенулась, одна из них, кинувшись к дверям, почтительно распахнула створки, и в комнату вплыла госпожа Фрайс. Её шаги были неторопливыми, точными, словно отточенные движения в танце. Взгляд — холодный, ровный, он легко скользнул по сундукам и слугам, а затем остановился на мне. Её присутствие принесло в комнату ещё больше холода.

Я встретила её взгляд в зеркале. Она едва заметно поджала губы и присела в низком поклоне.

— Госпожа, — поприветствовала она меня.

Я позволила себе лишь тень эмоций. Император явно отдал особое распоряжение по поводу обращения со мной. И она, аристократка, женщина высокого положения, склонилась в поклоне передо мной — наложницей в ошейнике. В этом был странный привкус горечи и удовлетворения одновременно: Фрайс презирала меня, но была слишком предана императору, чтобы нарушить хоть один его приказ. А всё же во взгляде её на миг мелькнуло раздражение — этот поклон был для неё унижением, и я уловила это.

Нет. Цепь мыслей повела меня дальше — к воспоминанию об их прогулке. Вряд ли в сердце молодой женщины была только преданность. Я уловила там ещё и нечто иное — слабый отблеск ревности и тоски, что вызывало во мне колючую иронию.

Я кивнула в ответ и снова перевела взгляд на слуг.

Фрайс выпрямилась и ровным, почти безжизненным голосом произнесла: — На юге всё спокойно. Урожай выше прошлогоднего, дороги надёжно охраняются, разбойников нет. В столицу идёт постоянный поток товаров, купцы довольны.

Она говорила так, словно перечисляла очевидное, но в каждом слове сквозила холодная гордость — её заботы оправдывали доверие Императора.

Я слушала и ощущала, как пустота внутри продолжала разрастаться. Император хотел сохранить мою жизнь, оградить от всего этого мира, но я не видела себя нигде, кроме этих стен. Вне дворца я была чужой, словно лишённая самой сути. Здесь было моё место, каким бы хрупким и шатким оно ни оказалось. Его стремление спасти меня не помогало ни мне, ни ему самому. Угроза, нависшая над ним, не исчезала от того, что меня укроют. Всё выглядело бессмысленным — вся эта позолоченная безопасность, её выверенная преданность — как шелуха, не имеющая веса.