Книга Хозяйка своей судьбы, страница 40 – Виктория Богачева

Неподъемная корзина с рыбой оттягивала руки, спина болела и колола, но я не сдвинулась с места, обратившись вслух. До меня сквозь шум ветра и волн, что бушевали внизу, долетали лишь обрывки разговора.

— ... не будет никогда... — мать-настоятельница взмахнула рукой, словно отсекала что-то.

— ... сдайтесь доброй волей...

Герцог направил в обитель небольшой отряд, лишь трое мужчин. И один — тот, что вел беседу — среди двух других возвышался подобно скале. Он был широк в плечах, плотный, но не грузный, и двигался с тем спокойствием, которое всегда выдает человека, привыкшего, что ему подчиняются. Тёмный плащ, спадавший с плеч, был запачкан долгой дорогой, но сшит добротно, из хорошей ткани, которая даже с грязью не теряла вида. У бедра висел длинный меч.

Лицо у мужчины было открытым, загорелым, с грубыми чертами, прямым носом и челюстью, будто высеченной из камня. В волосах — серебро у висков.

— ... отреклись от своего короля... безземельный рыцарь! — кажется, мать-настоятельница оскорбила мужчину, потому как он едва заметно подался вперед и сжал ладонь на рукояти меча.

Но быстро взял себя в руки и произнес так громко и отчетливо, что я услышала каждое слово.

— Даю вам неделю на раздумья. Я буду приходить каждый день. Если откажетесь — мы начнем осаду. И тогда вы даже рыбу не сможете ловить, — и с этими словами его острый взгляд метнулся ко мне.

Следом за ним повернулась и мать-настоятельница.

Ветер, налетевший внезапно, хлестнул по лицу, сорвал повязку с головы и утащил ее в сторону. Та закружилась в воздухе и исчезла за утесом.

Короткие, неаккуратные пряди взметнулись, упали на лицо и глаза.

Незнакомец прекрасно меня видел.

Его равнодушный взгляд на миг задержался на моем лице. Острый, как лезвие ножа, он словно фиксировал, делал про себя пометку.

— Ступай отсюда, дитя! — выкрикнула мать-настоятельница.

Надо же. Какая любезность при чужом.

Но спорить с ней было себе дороже, поэтому я развернулась, явив их взору затылок и шею с острыми выступившими позвонками, и медленно побрела прочь.

В мыслях зародились первые ростки плана.

То, что войско герцога физически не могло захватить обитель, представлялось довольно любопытным средневековым устоем. Ведь, например, осаждать монастырь им ничего не запрещало — так я поняла со слов переговорщика. А ведь длительная осада могла привести к последствиям, куда более ужасным, чем если бы вооруженные мужчины вломились в обитель — едва ли послушницы и сестры стали бы оказывать сопротивление.

Но, очевидно, нормы морали, к которым привыкла я, этому обществу были чужды. А попытки глубокой рефлексии — не просто чужды, а бесполезны и губительны.

Поэтому я решила принять за данность два заурядных факта: войско захватить обитель не может, а вот заморить всех голодом, устроив осаду, — может. А еще войско обязательно должны были пустить внутрь, открыть проход, и тогда они будут иметь право беспрепятственно вторгнуться в монастырские стены.

Роль такого предателя я отвела себе.

По тихим разговорам, что велись во время трапез, я поняла, что ни сестер, ни послушниц не посмеют тронуть и пальцем, боясь божьего гнева. И хотя я не испытывала никаких теплых чувств ни к кому, кроме, пожалуй, Беатрис, все же не хотела становиться причиной страданий других. Ненависть тлела во мне лишь к матери-настоятельнице, даже сестры Агата и Эдмунда воспринимались скорее как инструменты, а не как самостоятельные личности, намеренно причинившие мне зло.