Книга Сделка равных, страница 94 – Юлия Арниева

— Иду.

Одеяло я откинула рывком, не давая себе времени на раздумья. Тело требовало покоя, и требовало справедливо: заснула я вчера мгновенно, едва голова коснулась подушки, но среди ночи проснулась и долго лежала в темноте, уставившись в полог кровати, пока Саутуорк, Бейтс, Лидия и Колин сменяли друг друга перед глазами, как фигуры в бесконечном калейдоскопе. Остаток ночи прошёл в тревожной полудрёме, и к утру я чувствовала себя так, будто и не ложилась вовсе.

Широко зевнув и тряхнув головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, я кое-как нашарила пантофли и прошлёпала к умывальнику. Вода в кувшине за ночь успела выстыть; она обожгла лицо холодом, от которого остатки дрёмы слетели вмиг.

Я оделась быстро, выбрав тёмное дорожное платье из плотной шерсти. Платье было достаточно добротным, чтобы не ударить в грязь лицом, случись нагрянуть Бейтсу с проверкой, и достаточно немарким, чтобы день среди бочек с рассолом и печного жара не превратил его в тряпку. Подколола волосы, сунула в карман блокнот с пометками и спустилась вниз.

В столовой миссис Грант уже расставляла тарелки с той степенной, выверенной сосредоточенностью, с какой полководец готовит позиции к бою. Каждый прибор ложился на своё место с точностью до полудюйма, салфетки были сложены безупречными треугольниками, и горе тому, кто осмелился бы сдвинуть солонку.

Завтрак был простым и плотным: яичница с толстыми ломтями ветчины, поджаренной до золотистой корочки, свежий хлеб, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и кофе. Кофе по нынешним временам оставался роскошью — четыре шиллинга за фунт, — но я позволяла себе эту слабость, потому что ни одно другое средство не умело так надёжно превращать меня из полуживого тела в мыслящее существо.

Мэри спустилась почти сразу, тоже одетая к выходу. Мы ели молча и быстро, не тратя времени на пустые разговоры, и без четверти седьмого уже сидели в экипаже, который Дик подогнал к крыльцу загодя.

Карета тронулась, покачнувшись на рессорах, и Лондон поплыл за окном, разворачиваясь, как театральная панорама. Улицы Вест-Энда в этот ранний час были ещё полупусты: закрытые ставни, тёмные витрины, дворник, сгребавший конский навоз в кучу у обочины широкой деревянной лопатой. На Стрэнде стало оживлённее. Тяжёлые фургоны с товаром уже запрудили мостовую, и наш экипаж то и дело замедлял ход, лавируя в узких просветах между подводами. Откуда-то доносились крики разносчиков, грохот бочек, которые скатывали по сходням в подвал таверны, ржание лошадей.

Лондонский мост мы одолели медленно, втиснувшись в вереницу телег и фургонов, ползущих на южный берег. С моста открывался вид на бурую, маслянистую Темзу, усеянную баржами и лодками перевозчиков, ветер с воды принёс на мгновение обманчивую свежесть, которая тут же растворилась, стоило нам съехать в Саутуорк. Здесь город менялся разом, будто кто-то провёл черту: вместо белёного камня — закопчённый кирпич, вместо цветочниц в нарядных фартуках — оборванные мальчишки, волокущие тачки с углём. Воздух загустел, отяжелел, и в нём слой за слоем проступали знакомые запахи южного берега: прогорклый жир от мыловарен, кислая вонь дублёных шкур, сладковатый дух бродящего солода и поверх всего неистребимая речная гниль.

Ворота бывшей пивоварни были распахнуты настежь, и ещё с улицы я услышала знакомую перебранку — Хэнкок распекал кого-то так, что голос его разносился, наверное, до самого Лондонского моста.