Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 25 – Юлий Люцифер

Я подошла ближе.

Даже вид этих баночек вызывал неприятное ощущение. Не узнавание, а какое-то телесное отторжение. Будто кожа помнила то, чего не помнила голова.

— Что есть что? — спросила я.

Мира указала по очереди:

— Это успокаивающий настой для сна. Это — капли от головной тяжести. Это порошок от сердечной слабости. Эту мазь втирали в виски, когда вас мучили боли. А это… — она коснулась керамического пузырька и чуть понизила голос, — особое средство. Лекарь говорил, что оно укрепляет нервы и помогает сдерживать излишние всплески чувств.

Вот на последней фразе я уже почти усмехнулась.

Конечно.

В любом мире найдется баночка, которая якобы лечит женщину от слишком яркого существования.

— Мне давали это часто?

— Почти каждый день, — прошептала Мира. — Особенно последние месяцы. После приемов. После ссор. После того, как вам становилось… тревожно.

— Или после того, как я начинала что-то чувствовать, — тихо сказала я.

Она ничего не ответила.

Я взяла керамический пузырек.

Внутри плеснулась густая жидкость. Почти без запаха. Только где-то под ним пряталась едва уловимая горечь — металлическая, травяная, вязкая. Я поднесла сосуд ближе, прикрыла глаза и вдруг почувствовала резкий укол в висках. Не боль даже. Отвращение.

Будто само тело закричало: нет.

Я резко отставила пузырек обратно.

— Госпожа?

— Мне не нравится эта дрянь.

— Вы хотите, чтобы я выбросила?

Я посмотрела на нее.

— Нет. Пока нет. Сначала мне нужно понять, чем именно меня пытались делать удобной.

Мира сглотнула.

— А если это просто лекарство?

— Тогда мы это выясним. Но пить я больше не буду ничего, что приносит мне чужой человек и называет слабостью то, что, возможно, было силой.

Она смотрела на меня с таким выражением, будто в комнате внезапно стало слишком тесно для всех прежних правил.

— С сегодняшнего дня, — продолжила я, — любые настои, порошки, мази и прочее сначала показываешь мне. Ничего не принимать без моего решения. Даже если лекарь, свекровь или сам лорд Арден прикажут.

У нее округлились глаза.

— Даже его светлость?..

— Особенно если кто-то очень настаивает.

Она нервно кивнула.

— Да, госпожа.

Я медленно выдохнула.

Первое маленькое правило установлено.

Не революция. Не победа. Но уже не полная беспомощность.

Новые распоряжения

Я подошла к письменному столу у стены. Там лежали бумаги, конверты, несколько закрытых шкатулок и записная книжка в темной обложке.

— Это мое? — спросила я.

— Да, госпожа.

Я открыла книжку.

Почерк оказался аккуратным, ровным, красивым — и страшно осторожным. Здесь были списки расходов, отметки о визитах, записи о тканях, благотворительных сборах, мелких поручениях по женской части дома. Ничего личного. Ничего живого. Ни одной мысли. Ни одной жалобы.

Словно Эвелина даже на бумаге боялась занять слишком много места.

На последних страницах я нашла всего несколько отдельных фраз.

«Снова боль после северной галереи».

«От зеркального кабинета тошнит».

«После вечернего настоя тяжело дышать».

И еще одна, на полях, словно написанная в спешке:

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Я замерла.

Пальцы сильнее сжали страницу.

Вот и все.

Не мои догадки. Не фантазии. Она тоже понимала. Или начинала понимать. Слишком поздно, но понимала.

— Мира, — сказала я очень спокойно.