Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 100 – Юлий Люцифер

И почти никогда тогда, когда еще можно было бы что-то спасти без унижения.

Сначала они теряют привычный контроль.

Потом замечают пустоту.

Потом пугаются, что женщина больше не смотрит на них с прежней жаждой.

И вот только тогда начинают делать то, что должны были делать давно:

смотреть,

слышать,

быть внимательнее,

держать дверь,

спрашивать, ела ли она,

говорить правду чуть позже, чем уже необходимо.

Слишком поздно — это вообще любимое мужское время.

Я почти усмехнулась от этой мысли.

И ровно в этот момент в дверь постучали.

Спокойно.

Уверенно.

Без лакейской учтивости.

Я уже знала, кто это.

— Входите, милорд, — сказала, не оборачиваясь.

Арден вошел сам.

Без свиты.

Без документов.

Без повода, за который можно спрятаться.

Просто мужчина, который пришел туда, куда раньше почти не ходил без необходимости.

Очень показательно.

Не для разговора о заговоре

Он остановился посреди комнаты.

Я не повернулась сразу.

Пусть сначала сам почувствует, каково это — стоять рядом с женщиной и не быть уверенным, имеешь ли ты право начинать разговор.

— Я пришел не о заговоре, — сказал он.

Вот теперь я обернулась.

— Какая смелость.

— Это не смелость.

— Тогда что?

Он помолчал.

— Попытка не оставить еще одну ложь между нами.

Я медленно выпрямилась в кресле.

— Боюсь, у нас уже слишком богатая коллекция.

Он подошел ближе, но не вплотную.

— Да.

— И что именно вы собираетесь добавить к ней сегодня? Или, наоборот, изъять?

На этот раз он не стал обходить.

— Я хочу сказать то, что должен был сказать гораздо раньше.

Я подняла брови.

— Осторожнее, милорд. Такие фразы обычно открывают дверь либо в очень плохую драму, либо в очень позднее раскаяние.

— Возможно, и туда, и туда.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Тогда говорите. У меня сегодня редкий вечер: я в состоянии выслушать еще одну мужскую попытку объяснить себя.

Он выдержал укол.

Не знаю, как ему это удавалось в последнее время. Может, потому, что он уже понял: любое оправдание рядом со мной сейчас будет звучать жалко. А может, просто потому, что действительно дошел до той точки, где стыд пересиливает желание защищать лицо.

— Когда я женился на вас, — сказал он, — я сразу решил, что этот брак для меня будет только обязанностью.

Я смотрела на него молча.

— Я не хотел вас узнавать, — продолжил он. — Не хотел привязываться. Не хотел ничего, что делало бы меня слабее или зависимее в доме, где и без того слишком много чужого влияния. Мне было проще видеть в вас часть договора. Тихую. Красивую. Не мешающую.

Вот так.

Прямо.

Жестко.

Без попытки смягчить.

Больно ли было это слышать?

Конечно.

Но странным образом не сильнее, чем раньше.

Потому что теперь это уже не было открытием.

Только подтверждением.

— Очень честно, — сказала я. — И чудовищно.

— Да.

— Продолжайте. Раз уж решили сегодня быть честным до конца.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

— А потом вы стали исчезать у меня на глазах. Не сразу. Очень медленно. Становились тише, бледнее, слабее. Все это было удобно. И именно поэтому я не останавливал это.

— Уже ближе к правде.

— Я знаю.

— Не уверена.

Тень раздражения мелькнула в его глазах, но тут же исчезла.

Хорошо.

Пусть злится.

Не все же мне.

— Я видел, что вы пытаетесь стать лучше для меня, — сказал он. — Видел, как вы подстраиваетесь, как ждете, как надеетесь. И это тоже делало все хуже. Потому что чем больше вы старались, тем сильнее я хотел отгородиться. Мне казалось, если отвечу хоть немного теплее, это создаст между нами обязательство, которого я не хочу.