Книга Голос извне, страница 278 – Саяна Кошкина

Сам Ильхом, напротив, больше молчал. Но его молчание было красноречивым. Он тискал меня за талию, когда мы шли, целовал в висок без повода, наливал мне напиток, едва я об этом подумала. Его забота была не показной, а инстинктивной — как дыхание. Как будто он заряжался от моего присутствия, восстанавливая свою энергию не из энергополя, а из моего смеха, моих прикосновений.

А я снимала. Почти без остановки. Не только для блога — больше для себя, для нашей семейной хроники. Закаты, отражающиеся в воде бассейна. Серьезный профиль Саратеша, освещенный огнем камина, когда он что-то чертил в голопроекции. Усталая, блаженная улыбка Ильхома, когда он засыпал первым, обняв меня за плечо. И, конечно, наши безумные игры в воде — всплески, брызги, мокрые волосы и сияющие глаза.

На третий день мы добрались до знаменитых источников. Это было нечто потрясающее: каскад природных чаш, выточенных в серо-голубом пористом камне, напоминающем застывшую пену. Вода в них была кристально чистой, ледяной и, как уверяли мужья, насыщенной минералами. Мы спускались по мокрым, скользким уступам, и я визжала от холода, ныряя в очередную лазурную лунку, пока мужчины смотрели сверху со смесью ужаса и восхищения.

Именно там я увидела «представителей» других кланов. И это зрелище остудило мой восторг, как глоток той самой ледяной воды.

В одной из чаш, выше по каскаду, расположился клан, от которого сразу повеяло холодом посильнее горного. Кхарка со светлыми, уложенными в сложную прическу волосами и пустыми, как озера на леднике, глазами возлежала в воде, вытянув ноги. На бортике сидели двое мужей и… массировали ей стопы с каменными лицами. Остальные трое метались по периметру, подавая ей то крошечные бокалы, то закуски на серебряных подносах. Она не произносила ни слова, лишь взмахивала тонкими пальцами, указывая, что ей нужно. В ее взгляде не было ни удовольствия, ни раздражения — только привычное, утомленное превосходство. Меня передернуло. Это не семья. Это обслуживающий персонал при живом драгоценном камне. Ни тени любви, только долг и раболепие.

Второй клан, пониже, был иным. Четверо мужей, женщина с теплыми, медовыми глазами. Она улыбалась, ловила взгляды своих супругов, и в ее улыбке была искренняя нежность. Но… кхарское «но» витало в воздухе! Когда один из мужей хотел поправить прядь ее волос, он замер, и ждал. Она кивала — разрешала. Касание было ласковым, но предварительно санкционированным. Ее любили, о ней заботились, но правила, эти невидимые клетки протокола, были нерушимы.

Мда, — подумала я, глядя, как Ильхом, не спрашивая, накидывает мне на плечи полотенце, потому что я дрожала, а Саратеш пододвигает нагретый камень под ноги. — Мне предстоит титаническая работа. Растопить не просто сердца, а целые ледники традиций. Женщины здесь не знают иного — так велит пример матерей и бабушек. А мужчины… они просто иначе не умеют. Это порочный круг, длящийся веками.

Мои мужья тоже заметили других гостей. Их взгляды стали оценивающими, острыми. Но, к моей гордости, они не стали ни выставлять напоказ нашу «странность», ни, наоборот, подстраиваться. Они остались собой. Ильхом громко смеялся, подхватывая меня на руки, чтобы перенести через особенно холодный поток. Саратеш, забыв про сдержанность, кормил меня кусочком сладкого фрукта прямо с пальцев, не отрывая от меня своего сосредоточенного, горячего взгляда. Мы просто были. Без вопросов, излишнего одобрения, без этой пресловутой кхарской сдержанности.