Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 99 – Алисия Небесная

— Не дёрнется, — мрачно бросаю. — Он не дурак. Он знает, за что мы идём.

Беру планшет. На экране — лицо. Архивное фото. Алексей Яровой. Моложе. Злее. Тогда — просто сын альфы. Сейчас — беглец, убийца, тень с окровавленным следом. Он разрушил баланс, перешёл черту. И я пришёл за ним.

До стаи добрались без проблем. Пропуск сработал чисто, охрана ждала, всё — без суеты. Территория у пум — не деревня и не глушь, как у многих. Здесь — порядок, вычищенный до блеска. Камеры, ровные дороги, даже архитектура — будто у цивилизованных. Но это — иллюзия.

Звериныe запахи — по углам. Они прячутся за стеклом, но я чувствую их. Они знают, кто пришёл.

Зал Совета встречает нас камнем и деревом. Просторно, строго, без показухи. Два трона — два хищника. Они уже ждут.

Олег Яровой. Альфа. Седина гуще, плечи шире, но взгляд — остался. Тяжёлый. Режущий. Пума, научившаяся ждать.

Анфиса. Его жена. Такая же — грациозная, холодная, настороженная. Не мягкая — гибкая. Не добрая — опасная. В этом зале нет пустых фигур.

Олег встаёт.

— Чем обязан визиту Судьи? — голос ровный. Без удивления. Но глаза… они скользят. За моё плечо. На Станислава. И вот там — короткое напряжение в челюсти.

— И мэр столицы. Значит, дело серьёзное.

— Ещё какое, — отзывается Станислав и подходит ближе. — Мы не пришли болтать.

Я не сажусь. Не предлагаю компромиссов.

— Где твой сын, Олег?

Тишина. В зале — ни дыхания. Только лёгкий, почти незаметный вздрагивает край уха Анфисы. Но я вижу. Я замечаю всё.

— Мой сын погиб, — отвечает Олег, будто читает текст. Чётко, без эмоций.

— Я сам кремировал его тело.

Я смотрю. Долго. Не моргая. Не верю. И он это знает. Если бы хоронил — не говорил бы так. Даже зверь воет, когда теряет своё. А он — молчит. Холодно. Выучено.

— Не заставляй меня применять силу, — выдыхаю, делаю шаг.

Он чуть напрягается, будто улавливает запах. Понимает — перед ним не политик. Перед ним — хищник.

— Ты забыл, кто я, Олег? Я не тот, кто проверяет. Я тот, кто ставит точку.

Тишина в зале — гулкая, как эхо перед бурей. Атмосфера сгущается. Воздух — тяжелее.

— Пока я молчу. Пока. Но твой сын — не просто беглец. Он часть цепи. И она уже на пределе. Одно движение — и порвётся. Вместе с вашей стаей.

Яровой не отвечает. Его глаза ищут слабость — моей, своей, чужой. Но здесь нет слабых.

— Найди его сам. Или я начну искать. А когда начну — спрашивать буду с тех, кто рядом.

Анфиса встаёт. Её движение — будто вода льётся, но когти уже вонзились в подлокотник трона.

— Демид… — голос мягкий, почти ласковый, но внутри — сталь. — Мы надеялись, что ты оставишь мёртвых мёртвыми.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— А я не верю в смерть без тела.

Пауза. Молчание. И только шаг за дверью ломает момент.

Даниил. Младший брат. Самодовольный, дерзкий, слишком уверенный.

— Зря приехали, — бросает он. — Алексей мёртв.

— Он сбежал. Нарушил закон. И ты знаешь, где он, — отвечаю спокойно.

— Может, ты сам что-то перепутал, судья.

Охрана пум делает шаг вперёд. Не по приказу — по инстинкту. Защита. Готовность.

Станислав рычит. Глухо, низко. Это предупреждение. Земля будто отзывается.

— Стоять, — бросает он. — Мой город тонет в крови.

Он замолкает. Сдаёт сцену мне. Я делаю шаг вперёд. Медленно. Давя воздух.

— А твой сын играет в бога. Устраивает зачистки. Убивает. Нарушает договор.