Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 71 – Алисия Небесная

Когда она проснулась — мы уже подходили к дому. Я чувствовал, как её дыхание меняется, как тело шевелится, как пальцы слабо цепляются за мою шерсть.

Возле дома нас встречает Глеб. Стоит, как всегда, расслабленный, но глаза внимательные. В руках — бутылка воды, крутит её пальцами.

— Ну вот, стоило на пару часов выпустить, и они уже как будто век в лесу прожили, — лениво бросает он.

Смотрит не на меня — на неё. На то, как она лежит, прижавшись к шее, как будто это нормально.

— Мира, признайся, он тебя к берлоге приучает?

Чувствую, как она шевелится. Просыпается. Медленно. — Мы всего пару часов гуляли, — бормочет, хрипло и чуть раздражённо.

— Ага, и вернулись как после отпуска, — не отстаёт Глеб. — У тебя вид “счастливо вымотанной”, у него — хищник на дожоре.

Рычу. Не громко, но достаточно, чтобы он понял: хватит. Глухой, тяжёлый звук из груди — не угроза, но напоминание. Кто тут главный.

— Вот. Подтвердил, — фыркает Глеб, но делает шаг назад, по-волчьи осторожно. Хвостом бы махнул, если б был.

Мираслава начинает сползать, помогаю — подаюсь вниз, подставляю бок, сгибаю лапу. Она соскальзывает осторожно, руки чуть дрожат.

Только когда её ноги касаются земли, позволяю себе смену формы.

Глеб наблюдает с улыбкой, готов выдать ещё одну фразу. Я вижу, как губы дёргаются.

— Вам только табличку повесить осталось: “Опасно. Тренировки и объятия по расписанию”.

Я даже не вздыхаю.

— Табличка будет на твоей койке, если не заткнёшься, — бросаю мимоходом.

Он делает театральный жест ртом: мол, молчу, молчу. Отступает, но с довольной ухмылкой. Волк. Всегда найдёт, где подколоть — если уверен, что за это не отгрызут ухо.

А я смотрю на Мираславу. Она улыбается, хотя и старается спрятать это. Щёки всё ещё розовые. Волосы растрёпаны. Запах леса, травы и меня — впитался в неё так, что чувствую даже в человеческом обличье.

— Пойдём пообедаем. А потом поговорим, — тихо бросаю, беря её за руку.

Она не возражает. Не дёргается. Просто идёт рядом, слегка сжимая мои пальцы. Тепло её ладони ощущаю отчётливо — не жаркое, не пульсирующее, а ровное. Спокойное.

На кухне — всё готово. Лазанья, салат, бокал воды. Без изысков, но сытно. Удобно. Домашне. Она ест с аппетитом, даже не подозревая, насколько непривычно для меня — просто сидеть за столом и наблюдать, как кто-то уплетает еду, которую не отдал в протокол, не заказал в переговорке, а выбрал сам. Для неё.

После обеда веду её в кабинет.

Как только входим — она останавливается. Погружается взглядом в пространство. Это не комната. Это — мой порядок. Моя система. Архивы, папки, папки, книги. Полки выстроены чётко. Каждая вещь на своём месте.

Она делает несколько шагов вперёд и останавливается у витрины. За стеклом — статуэтка. Золотой орёл, с расправленными крыльями. Без таблички, без нагромождений. Всё, как я люблю — сдержанно, но ясно.

— Ого, — выдыхает. — Вот это круто… Это что, приз?

— За работу, — коротко отвечаю. — Судебное дело особой категории. Тогда было жарко.

— Тебя наградили?

— Скорее, признали, что был прав. Даже если половина Совета сперва считала иначе.

— Но награду дали, — поднимает на меня взгляд.

Я киваю. Она улыбается — искренне, с лёгким оттенком восторга. Для неё это важно. Для меня — просто знак. Но то, как она на него смотрит, делает эту вещь чем-то большим.