Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 83 – Ри Даль

— Наверное, боялся, что его отчитают за ненадлежащий вид казённой формы. Но почему же сразу не исправил огрех?

— Кто его знает… — протянула я. — Но была и другая подозрительная ситуация с Игнатовым.

— Какая же? — заинтересовался Гавриил Модестович и снова подвинулся ближе.

Я постаралась не придавать этому никакого значения и сразу же выкинула из головы.

— Как-то раз я застала его в булочной. Он закупал много всяких недешёвых продуктов.

— Что же в этом подозрительного?

— Ничего, если бы имелось какое-то событие — праздник или выходной. Но был обычный будний день, да и, по словам самого же Савелия, он ничего не праздновал. Притом расплачивался целковыми, а зарплата меж тем только намечалась. Предыдущая была уже давно. Конечно, он мог скопить… Но поймите, это случилось буквально через пару дней после похорон моего отца, — я уставилась на инспектора с вопросом и мольбой, но в то же время пытаясь убедить его в своих догадках.

Почему-то мне казалось, сейчас Вяземский внезапно откажется воспринимать меня всерьёз. Наверное, потому что сегодня я так позорно сглупила…

— И впрямь подозрительные совпадения, — спокойно заключил Гавриил Модестович. — Знаете что, Пелагея… Константиновна, — он чуть запнулся, когда добавлял отчество, — завтра же мы отправимся к Савелию Игнатову и проведём допрос по всей форме.

— Уверена, он станет всё отрицать…

— Не беспокойтесь, — прервал меня инспектор. — Даже если попробует держать оборону, долго не протянет. Люди, на которых лежит тяжкий грех, невольно желают покаяться, облегчить душу. А если их вдобавок припугнуть не только Божьим судом, но и вполне реальным, обычно сдаются быстро.

Я кивнула и потупила взгляд:

— Надеюсь, вы понимаете в таких вещах много лучше моего.

— В таких — может быть, — протянул Вяземский неопределённо. — Но некоторые другие вещи так и остаются для меня загадкой.

— Сомневаюсь, что таковые имеются, — выдохнула я, не поворачивая лица.

— Не сомневайтесь, Пелагея Константиновна. Истину вам говорю, как на духу. И хотел бы кое-что прояснить, помимо нашего следствия. Возможно, вы сумеете дать мне ответ, касаемый одного происшествия сегодня…

— Ах, оставьте, — обрубила я, поняв, куда он клонит. — Нет никакой нужды поминать это. И, будьте любезны, Гавриил Модестович, впредь не заводить о том разговор. Сделайте одолжение — вообразите, что ничего не было, забудьте и больше не касайтесь этой темы.

— Хорошо, — после некоторого молчания ответил Вяземский. — Как пожелаете, Пелагея Константиновна. Сего вопроса я боле не коснусь. Это я вам обещать могу. Однако не могу пообещать, что забуду.

— Как вам будет угодно, Гавриил Модестович. И благодарю вас, — сухим официальным тоном заключила я.

Остаток дороги до моего дома мы проехали в полном молчании.

Следующим же днём князь вновь появился у порога моего дома, как мы и условились. И я исключительно полагалась на то, что любые договорённости с Вяземским имеют одинаковую неоспоримую силу, независимо от того, относятся они к деловой сфере или к личной. Лишь на это мне и оставалось уповать, так уже всецело понимала, что вчера повела себя ужасно — мне нет ни прощения, ни оправдания.

Из-за того половину ночи не спала. Матушка даже прибежала ко мне в комнату и разбудила, когда, как выяснилось впоследствии, я начала кричать сквозь сон. Мне удалось всё свалить на вечернее происшествие. Мол, снова услышала крики детей. Евдокия Ивановна долго качала головой и обнимала меня. Конечно, она была страшно напугана, ещё больше моего, что я вообще ввязалась в этот ужас. И, конечно, даже представить не могла, что на самом деле во сне я слышу вовсе не крики детей, а дорогой моему сердцу бархатный баритон, который с вежливой улыбкой сообщает мне: