Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 85 – Ри Даль

— Только вопросы, касающиеся сирот, — ответил князь. — Вчера поздним вечером я дополнительно проконтролировал, что господин Толбузин не упустил никаких важных нюансов.

— А... Другие вопросы?.. — осведомилась я вполголоса, пристально глядя на Вяземского.

Он также глянул на меня прямо:

— Разумеется, обо всём остальном я молчу, Пелагея Константиновна. Всё останое покамест касается лишь нашего с вами разумения. И я очень надеюсь, что сегодня же некоторые вопросы прояснятся в значительной степени.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнула я и увела взгляд в окно.

Карета двигалась неспешно, увозя нас в сторону Ясенков, где находились казённые будки работников железной дорогие. Многие служащие жили там, это было самое бесхитростное, зато бесплатное жильё, которого многие не смогли бы себе позволить. Там и проживал Савелий Михайлович Игнатов, к которому мы держали путь.

Признаться, я нервничала. Не только из-за вчерашнего потрясения с аварией или собственных недальновидных действий личного характера, но из-за того, что нам с Гавриилом Модестовичем в скорости предстояло. Сердце подсказывало: эта ниточка куда-то непременно приведёт. Не в тупик и не к очередному вопросу без ответа, а к чему-то очень важному. Не исключено, что наконец откроется тайна гибели моего отца. И, конечно, я многое бы отдала, чтобы это случилось.

Но вместе с тем совершенно не желала, чтобы Савелий оказался причастен. Ещё вчера мы плечом к плечу спасали маленькие жизни. Игнатов вёл себя самоотвержено, смело, настойчиво, как может поступать лишь чистый совестью человек. По крайней мере, я так считала раньше. Но если вскроется, что совесть обходчика далеко не так чиста, — как мне самой дальше жить с этим знанием? Что один и тот же человек способен сотворить благородное, настоящее дело, но одновременно способен и самый страшный грех...

— О чём размышляете, Пелагея Константиновна? — спросил Вяземский, заметив моё молчание.

Мы почти не общались в дороге, да и он верно заметил, что я ушла далеко в свои мысли.

— О том, возможно ли, чтобы один тот же человек способен содействовать и в гнусности, и в богоугодном творении, — без лукавства ответила я.

Кажется, инспектор сразу уловил суть моих дум и покачал головой.

— Сказать по правде, я также о том помышлял накануне, — проговорил он, глядя в окно. — Но ведь все мы не святы.

— Да, но грех греху — рознь... Одно дело — яблоко из чужого сада своровать. И совсем другое... — я не окончила свою мысль.

Но Гавриил Модестович кивнул понимающе:

— Мы непременно докопаемся до истины. И какой бы ни была она, важнее всего обличить правду. Быть может, те, кто несёт в себе тяжесть вины, как раз и способны на самые искренние и сильные поступки, дабы искупить хотя бы часть согрешённого.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась я. — И вс же... Константин Аристархович всегда был добр к своим работникам. Не могу поверить, что хотя бы один из служилых мог замыслить недоброе на его счёт. Тем более — Савелий.

— Мы не знаем, что привело его на этот путь. И не станем судить, покуда вина не доказана. Однако вы должны быть тверды, невзирая на личные чувства.

Мне показалось, что эта реплика относилась не столько к Савелию, сколько к тому, что случилось между мной и князем. Потому я неосознанно сжала кулаки и выпрямилась.