Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 80 – Ри Даль

— Гавриил! Нет!!! — вырвалось у меня.

Но едва ли этот крик мог остановить тонны скрежещущего металла и рассыпающегося в щепки дерева.

Я смотрела на картину тотального ужаса. И не могла оторвать взор. Видела собственными глазами, как разрывает ограждение на мосту, словно тонкие волоски, как подгибается опора, как крошится лёд, как падает плашмя, мгновенно превращаясь в бесформенную груду, прицепной вагон. Снежная рябь залепляла глаза, но я всё глядела и глядела. Не кричала, не плакала. Слёзы замёрзли в глазах. Как и моя душа.

— Гавриил… — произнесла одними губами.

Где-то в фоновом режиме проносились другие голоса и звуки: кажется, очевидцы сего страшного зрелища выражали собственные эмоции, а спустя несколько минут прибыли и сани с последними спасёнными детьми. Вот только Гавриила Модестовича Вяземского там, конечно, не было.

— Господи, спаси и сохрани… — Савелий, стоявший рядом, стянул шапку и перекрестился, глядя туда же, куда и я.

Его примеру последовали и некоторые другие мужики. Я озиралась по сторонам, и мне хотелось закричать, схватить кого-нибудь за шкирку и заорать в лицо: «Не смейте! Не смейте! Не бывать такому!!!». Увы, очевидное отринуть было невозможно. Все видели, как это случилось. Все поняли, что у оставшихся внутри вагона шансов не было никаких.

Гавриил…

Колени мои подкосились. Лишь усилием воли я заставила себя стоять. Если упаду, сама уже не встану.

— Глядите! — раздалось где-то рядом.

Звонкий голосок Прошки прозвучал словно колокольчик на праздновании Пасхи — в этом голосе звенела жизнь… и надежда.

— Глядите! Глядите! — подхватили тотчас остальные.

Я не понимала, что они говорят и о чём, но уставилась туда, куда указывал палец маленького станционного посыльного. И как только заметила какую-то едва заметную тень в потёмках, ноги мои бросились бегом сами собой, обрели собственную волю и наполнились такой силой и прытью, какой я ни за что не потребовала от них.

А теперь бежала стремглав. Нет, даже не бежала… Летела! Не чувствуя усталости, топкого снега, промозглого льда, что уже покрыл коркой ткань платья. Лёгкие жгло от бешенного ритма дыхания, а слёзы всё-таки сорвались с ресниц.

— Гавриил!!!

Я примчала и без раздумий бросилась на шею инспектору. Он мгновенно заключил меня в объятья. Мы обнялись так крепко, что теперь я едва могла дышать, потому что не верила, не верила в такое счастье, в такое невозможное спасение.

— Гавриил…

— Пелагея…

— Вы… Вы…

— Я в порядке, в порядке…

— Вы… Вы… Вы могли погибнуть… — я зарыдала от радости и горя, от стольких чувств, что вспороли мою душу и вызволили самоё секретное, потаённое, может, даже постыдное, но вместе с тем святое.

— Я жив, Пелагея. Жив… Сумел выпрыгнуть в последний момент.

— Вы могли погибнуть! — упрямо воскликнула я, окончательно перестав сдерживать слёзы.

— Неужто вы так напугались?.. — в его голосе прозвучало что-то ироничное.

А я так рассердилась, что захотелось ударить Вяземского, да покрепче.

— А вы как будто не напугались!

Наши взгляды встретились. Гавриил Модестович улыбался.

— Напугался. Очень, — сказал он, не отрывая взгляда. — Но не за себя. Я боялся за детей…

— Дети целы… Всех успели увезти…

— Я знаю. Но ещё больше я боялся никогда больше не увидеть вас, Пелагея.