Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 13 – Ри Даль

Толбузин немного помолчал. Затем аккуратно почесал бороду, вздохнул.

— Пелагея Константиновна, позвольте говорить с вами откровенно?

— Иного разговора у нас с вами и не выйдет.

Он кивнул и продолжил:

— Уверен, вы нисколько не лукавите в искренности ваших чаяний. У вас имеются и личные, и даже крайне личные причины тяготеть к работе станции. Однако… этого недостаточно.

— Чего же мне не достаёт? — пытаясь держать себя в руках и не начать ругаться, я говорила чётко и медленно.

— К примеру, образования.

— Прошу меня простить, но у вашего сына его тоже не имеется.

Толбузин втянул воздух через ноздри — он тоже боролся с собой и старался не закипеть.

— А всё же образование у него есть.

— Ровно такое же, как и у меня, раз уж на то пошло.

— Вы были на домашнем обучении, насколько мне известно.

— Насколько мне известно, — парировала я в свою очередь, — для женщин доступно далеко не всё образование, в отличии от мужчин. Однако то, как именно получено образование — в стенах дома или в учебных аудиториях, не влияет на качество.

— Вот именно! — вспыхнул Климент Борисович. — Вот видите! Вы же сами всё понимаете! Вы — представительница прекрасного пола! Как можно доверить вам мужскую работу?!

Я еле удержалась, чтобы не сорваться и не повысить голос:

— Раньше ведь как-то справлялась, и мой отец мне полностью доверял…

— Ваш отец ныне пребывает с богом! — воскликнул начальник. — Царствие ему Небесное! И прошу, не держите обиды на меня, сударыня! Но то, о чём вы просите, в наименьшем случае… странно.

— В наименьшем? А что же в наибольшем случае? — я вперилась глазами в Толбузина и требовала ответа.

Он долго выдерживал мой взгляд, но затем потупился.

— В наибольшем случае просьба ваша возмутительна, — наконец признался он. — Вы требуете невозможного.

— Не требую, а предлагаю.

Он устало качнул головой:

— Не имею возможности принять ваше предложение. Прошу меня извинить, Пелагея Константиновна. У всего есть предел. И если ваш отец давал вам такие поблажки и следовал вашим прихотям, то я не имею права рисковать честью вверенной мне станции.

— Честью? — переспросила я, не веря своим ушам.

Толбузин поднял на меня затравленный взгляд:

— Пелагея Константиновна, да где же это видано, чтобы девица занималась подобными вещами? Хватает и того, о чём шепчутся за вашей спиной. Ума не приложу, как Константин Аристархович стерпел подобное… Однако я ему не судия. Ещё раз сердечно прошу меня простить. Ваш порыв по-своему благороден. И всё же моё слово окончательное.

— Но вы ведь ничего не теряете, — продолжала уверять я, хоть и понимала, что всё это бесполезно.

Как ни прискорбно в том признаваться, но Константину Аристарховичу действительно приходилось нелегко из-за того, что его дочь рвалась быть полезной в его деле. Наседали на него буквально все: и жена, и все родственники, и многие знакомые, а часто и незнакомые люди. Тула — небольшой город, где все про всех знают.

О «странностях» Пелагеи Васильевой давно судачили. Мой отец выдерживал натиск по двум причинам: ему особо некогда было собирать сплетни и с каждым встречным-поперечным обсуждать единственную дочь. И, кроме того, он любил меня всей душой. Ну, и ещё нуждался в помощнике. Наверное, он был бы рад, родись у него наследник мужского пола. Но получилось, как получилось. Да ещё неизвестно, к каким интересам склонялся бы гипотетический сын. Вон, у Толбузина имеется сынок — и что?