Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 20 – Юлий Люцифер

Каэлин медленно положил перстень обратно на стол.

— Вы никому не показывали его?

— Нет, — быстро ответил Астен. — Только сейчас.

— Хорошо. Пока так и останется.

— Пока? — переспросила я. — Сколько ещё у вас будет «пока», прежде чем вы назовёте вещи своими именами?

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то очень жёсткое. Но вместо этого спросил:

— А вы хотите, чтобы я прямо сейчас обвинил женщину из собственного дома в заговоре без полного понимания, кто за ней стоит?

Это был первый раз, когда он заговорил со мной не сверху вниз, а почти как с равной в опасности. Почти. Самую малость. Но я уловила.

— Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, будто всё это просто череда неудобных случайностей, — сказала я.

Тарвис кашлянул.

— Милорд, есть ещё вопрос о брачной печати.

Каэлин резко сжал пальцы на спинке стула.

— Что с ней?

— Люди видели вспышку. Слухи уже пошли. Нужно либо объяснение, либо запрет на разговоры, что почти бесполезно.

Я машинально посмотрела на своё запястье. Серебряный узор сейчас не светился, но кожа вокруг него была тёплой.

— Что означает такая вспышка? — спросила я прямо.

Никто не ответил сразу. А потом Каэлин сказал:

— В старых хрониках она упоминается редко. Обычно — когда печать связывает не просто супругов, а две линии силы, которые слишком долго были разделены. Или когда один из супругов скрывает нечто важное.

Он произнёс последние слова слишком спокойно.

— Вы на что намекаете? — спросила я.

— Пока ни на что. Я просто повторяю написанное.

— Удобная привычка. Особенно когда не хочется говорить собственное мнение.

Астен перевёл взгляд с меня на Каэлина и обратно, будто не мог решить, кого из нас жаль больше.

— Есть и ещё одна версия, — тихо сказал Тарвис.

Каэлин резко поднял голову.

— Не надо.

— Надо, милорд. Уже поздно делать вид, что её не существует.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Какая версия?

Старик смотрел не на меня — на брачный знак.

— Иногда печать вспыхивает так, если брак нужен древней клятве сильнее, чем людям, которые в него вступают. И тогда отказаться от союза позже почти невозможно. Даже если оба этого захотят.

Я медленно перевела взгляд на Каэлина.

Так вот что его так бесило с самого начала. Не только скандал. Не только навязанный союз. Ещё и то, что после обряда отступить уже нельзя. Вообще.

— Значит, это брак-приговор, — сказала я тихо.

— Следите за словами, — отрезал он.

— А разве я неправа?

Он подошёл ближе. Очень медленно. Остановился у самого стола.

— Неправы вы в том, что уже успели решить, будто понимаете силу клятв этого дома.

— Зато я уже понимаю достаточно, чтобы видеть: мне никто не собирался объяснять правду до тех пор, пока не стало поздно.

— Потому что правда — не игрушка для женщины, которая вчера ещё была готова опозорить два рода.

Я встала. Тоже медленно.

— А вот теперь слушайте вы. Я не помню ночь. Но я помню свой страх, когда очнулась. Помню следы на теле. Помню мёртвую Лиору. И вижу, как каждый раз, когда нити тянутся к Мирэне, вы становитесь не слепым — осторожным. Значит, вы уже знаете, что дело дрянь. Так хватит делать из меня единственную подозреваемую в этой комнате.

Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде была уже не ненависть, а тяжёлое, злое напряжение. Как будто ему не нравилось, что я оказываюсь права слишком часто.