Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 22 – Юлий Люцифер

У дверей её покоев действительно стояла стража.

— Никого не впускали? — спросил Каэлин.

— Только леди Мирэну, милорд, — ответил один из стражников и тут же побледнел, поняв, что сказал это слишком поздно.

У меня внутри всё резко сжалось.

Каэлин медленно повернул голову.

— Когда?

— Утром. Незадолго до рассвета. Она сказала, что пришла за успокоительными каплями для леди-матери и что разрешение уже получено.

— От кого? — голос Каэлина стал совсем тихим.

— Она не уточнила, милорд.

Тарвис зло выдохнул сквозь зубы. Я ничего не сказала, но этого и не требовалось. Мы все подумали об одном и том же.

Каэлин открыл дверь сам.

Комната Элинарии была слишком красивой для той, кому в этом доме уже вынесли приговор. Высокий потолок с тонкой лепниной, светлые панели на стенах, ширма с вышитыми ирисами, туалетный столик, зеркало в серебряной раме, диван у окна, на котором лежала забытая шаль. Здесь жила не злодейка, не распутница, не безвольная дура. Здесь жила девушка, которую готовили быть украшением дома.

И кто-то уже успел здесь побывать.

Это ощущалось сразу. Не глазами — кожей. Как будто комнату старались оставить прежней, но дыхание у неё уже сбилось.

Я вошла медленно, оглядываясь по сторонам. На первый взгляд всё было безупречно. На второй — слишком безупречно. Нигде ни клочка бумаги, ни открытой шкатулки, ни небрежно брошенного письма. Всё убрано так чисто, будто хозяйка не жила здесь, а позировала.

— Слишком аккуратно, — сказала я.

— Это женские покои, — холодно ответил Каэлин. — Здесь и должно быть аккуратно.

— Нет. Здесь должно быть живо. А тут уже всё мёртвое.

Он промолчал, но Тарвис бросил на меня быстрый взгляд. Понял.

Я подошла к туалетному столику. Щётки лежали ровно. Флаконы с маслами — по размеру. Пудреница закрыта. На первый взгляд — порядок. На деле — следы чужих рук. Одну серебряную шпильку положили не тем концом. А если человек постоянно пользуется вещами, он кладёт их одинаково. Почти всегда.

— Кто убирал комнату после ночи? — спросила я.

— Две горничные и старшая камеристка вашей матери, — сказал Тарвис. — По просьбе семьи.

— Нет, — тихо сказала я. — Они убирали следы паники. А не обычный беспорядок.

Я выдвинула ящик столика. Пусто. Слишком пусто. Во втором — платки, ленты, перчатки. В третьем — украшения. Но без писем, без записных листов, без мелочей, которые женщина обычно прячет от других глаз. Я закрыла ящик и посмотрела на Каэлина.

— Кто-то вынес всё личное.

— Или Элинария ничего не писала, — отрезал он.

— Женщина, которая спрятала записку в подкладку свадебного платья, писала.

Я сказала это нарочно. Чтобы увидеть реакцию.

И увидела.

Каэлин застыл. Совсем немного. Но мне хватило.

— Какую записку? — спросил он.

Тарвис резко поднял голову.

Я медленно выдохнула. Скрывать дальше уже не было смысла. Не после вспышки печати. Не после лестницы и женского голоса. Я достала из внутреннего кармана аккуратно сложенный листок и протянула Каэлину.

Он развернул записку. Прочитал. Его лицо не изменилось, только взгляд стал ещё темнее. Потом он молча передал её Тарвису.

Старик прочёл и глухо произнёс:

— «Не верь женщине в чёрном бархате. Она уже погубила одну невесту».

В комнате стало очень тихо.

— Вы нашли это когда? — спросил Каэлин.

— Вчера. В подкладке свадебного платья. Потом — обгоревший клочок в камине комнаты, куда вы меня заперли.