Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 126 – Юлий Люцифер

— Вы помните это лично? — вмешался Ранн.

— Частично. Лично — как нынешнее сознание в этом теле. И через память самой Элинарии.

Повисла пауза.

Нотариус поднял голову. Ранн впервые за всё утро позволил себе не нейтральный, а живой взгляд.

— Память самой Элинарии, — повторил он.

— Да.

— То есть вы не тождественны ей полностью?

Каэлин резко сказал:

— Осторожнее.

Но я подняла руку, останавливая его.

Вот он.

Тот самый момент, которого я ждала и боялась.

Суд над опозоренной невестой должен был коснуться не только чужой вины. И меня самой.

Если я сейчас совру, назову себя просто Элинарией, мы упростим картину. Сделаем её удобнее для протокола. Возможно, даже безопаснее на пару часов. Но потом это ударит. Обязательно. Потому что узел, клятва, сердце пламени, встреча с Элинарией, всё это уже нельзя свести к банальной потере памяти.

Я вдохнула медленно.

— Нет, — сказала я. — Не полностью. И именно поэтому вам придётся записать это честно, даже если палате очень захочется назвать меня либо безумной, либо удобной аномалией. Я очнулась в этом теле в момент, когда прежнюю Элинарию уже почти вытолкнули из него настойками, страхом, насилием и клятвой. Позже я вступала с ней в контакт через узел. Мы говорили. Я слышала её память. И именно благодаря этому смогла дойти до части правды, которую дом прятал.

Тишина стала почти звенящей.

Нотариус даже перестал писать.

Ранн смотрел на меня так, как смотрят не на женщину, а на явление.

И вот тут я поняла: всё. Назад дороги нет. С этой секунды меня уже нельзя будет защищать только как жертву рода. Я стала ещё и проблемой для тех, кто любит классифицировать необычное.

— Вы понимаете, что это делает дело сложнее? — спросил он очень тихо.

— Понимаю. Но ложь сделала бы его удобнее вам, а не справедливее.

— Вы говорите о справедливости при дворе?

— Нет, — ответила я. — Я говорю о точности. Это надёжнее.

Каэлин стоял рядом так тихо, что я кожей чувствовала его напряжение. Он не вмешивался. И за это я была ему благодарна сильнее, чем за многие более громкие вещи.

Ранн сложил пальцы домиком.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос. Если вы не тождественны прежней леди полностью, на каком основании вы претендуете на её имя, её положение и право подавать вызов?

Вот.

Самое острое.

Самое страшное.

Не про насилие. Не про род. Про меня.

Кто я такая, чтобы вообще стоять здесь?

Я почувствовала, как внутри поднимается холод. Не страха даже. Несправедливости. Потому что в мире, где мужчины столетиями пользовались телами женщин как сосудами, первый же вопрос к женщине, выжившей иначе, будет: а имеешь ли ты право на имя?

И именно поэтому ответ пришёл так чётко.

— На основании того, — сказала я, — что тело, кровь, узел и признание самой Элинарии не отвергли меня. На основании того, что именно я довела правду до этого стола, когда дом готовил мне участь пустой носительницы. На основании того, что Каэлин признал меня своей супругой не по ритуальной бумаге, а после полного закрепления узла у сердца северного пламени. И, наконец, на основании того, что если вы попытаетесь отделить меня от этого тела как «чужую», то будете повторять ту же логику, по которой род десятилетиями отделял женщин от права быть собой внутри своей крови.

В комнате стало очень тихо.