Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 124 – Юлий Люцифер

Ранн посмотрел уже внимательнее.

— Ваше полное имя.

Пауза была крошечной. Но для меня — огромной.

Потому что это и был момент, который план вёл к нам давно. Суд над опозоренной невестой — это не только разбор чужой вины. Это ещё и вопрос: кто именно сейчас говорит? Элинария? Я? Обе? Имею ли я право на имя, если живу в чужом теле?

Я ответила так, как уже знала в глубине:

— В документах рода — леди Элинария Арден, супруга Каэлина Ардена. Но сразу предупреждаю: дело коснётся не только тела и имени, но и нарушения самой клятвы, поэтому вам придётся слушать не ту версию личности, которую роду удобно было видеть.

Нотариус замер лишь на долю секунды. Ранн же едва заметно приподнял бровь.

— Интересно, — сказал он. — Значит, у нас ещё и вопросы тождества.

— У вас у нас вопросы насилия, незаконной клятвы, подмены реестров и вычёркивания женщин из рода, — холодно ответил Каэлин. — Не советую начинать с того, что удобнее палате, а не сути.

Ранн перевёл взгляд на него.

— А вы, милорд, уже заранее опасаетесь палаты?

— Я заранее опасаюсь умных людей, которым выгодно называть главное «частным отклонением».

Между ними повисло короткое напряжение. Не крик. Хуже. Узнавание двух мужчин, привыкших считать на несколько ходов вперёд.

Нотариус кашлянул в кулак, разрывая взглядовую дуэль.

— Хорошо. Тогда по порядку. Сначала — основание вызова. Затем — участники внутреннего круга. Затем — обстоятельства свадебного позора и последующих событий. И отдельно — вопрос о клятве и её текущем состоянии.

— Согласна, — сказала я.

Ранн посмотрел на меня так, будто не привык, что женщина в таком деле соглашается на структуру допроса не как жертва, а как участница.

Пусть привыкает.

Первая часть шла почти спокойно.

Почти.

Я изложила основание вызова: старые записи о незаконном удержании женской линии внутри родовой клятвы, вычёркивание Аделис из сводов, сокрытие смерти первой жены Эйрина, использование Севейны и Элинарии как последовательных «проверок» линии крови, существование бокового женского круга и следов внешней палаты через надломанную лилию.

Нотариус записывал быстро. Ранн не писал почти ничего. Только слушал. Иногда уточнял даты, имена, где найдено, кто видел, кто подтверждает.

Потом ввели Ровену.

Она вошла, как и всегда, не сломленной и не покаявшейся. Прямая, сухая, опасно собранная. И я вдруг поняла: да, именно поэтому имя виновной должно было прозвучать с неё. Не потому, что хочется красиво сбросить всё на старуху. Потому что она — живая форма женского соучастия в системе. Если это не назвать, двор с удовольствием притворится, будто все женщины рода были только безвольной тканью для мужских решений.

Нотариус спросил коротко:

— Вы признаёте, что держали внутреннюю женскую печать?

— Да.

— Вы признаёте, что знали о вычёркивании Аделис и сокрытии обстоятельств смерти первой жены Эйрина?

— Да.

— Вы признаёте, что санкционировали психологическое давление на леди Элинарию через письма, страх и контроль доступа к информации?

Ровена помедлила лишь миг.

— Да.

В зале стало холоднее, хотя огонь в печи горел ровно.

Ранн впервые заговорил дольше обычного:

— По какой причине вы продолжали это? Из страха? Из желания власти? Из убеждения, что иначе север потеряет силу?

Ровена посмотрела прямо на него.