Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 132 – Юлий Люцифер

Я начал думать не категориями выживания рода.

Домом.

Семьей.

Даже… счастьем.

Наверное.

Это слово далось ему почти болезненно.

И я поняла: для него оно, возможно, страшнее любых признаний в любви. Потому что любовь еще можно спрятать в долг, в страсть, в ошибку. А счастье — нет. Оно всегда делает человека уязвимым и почти смешным в глазах тех, кто привык жить в броне.

— А потом тебе сказали, что это убьет ее, — произнесла я.

— Да.

— Кто именно?

Он медленно выдохнул.

— Не один человек.

Сначала старшие хранители отклика.

Потом Хедрин.

Потом старая храмовая служба.

Формулировки менялись. Суть — нет.

“Если связь между королем и королевой станет явной раньше полной стабилизации, ребенок примет на себя избыточный удар”.

“Не укрепляйте личное”.

“Не давайте дому лишнего центра”.

“Не делайте девочку видимой мишенью”.

Он горько усмехнулся.

Безрадостно.

Почти зло.

— Когда это говорят не раз и не два, а месяцами, и когда все это ложится на твой страх за ребенка…

Человек начинает принимать трусость за ответственность.

Вот.

Наконец-то.

Не “я был прав”.

Не “я спасал”.

Трусость.

Очень честное слово.

Очень дорогое.

Я подняла взгляд на него.

— Спасибо.

Он чуть нахмурился.

— За что?

— За то, что ты сам это сказал.

Мне не пришлось вбивать это в тебя еще раз.

Он кивнул.

Медленно.

Принял и это.

— Но я все равно не сводил дело только к трусости, — добавил он. — Там было и другое.

Гнев.

На тебя.

На себя.

На дом.

На то, что счастье в этом месте вообще нужно прятать, как слабость.

Я злился на тебя за то, что рядом с вами двумя…

— С нами двумя?

— Я становился другим, — сказал он тихо. — Менее пригодным для их конструкции.

Менее холодным.

Менее… королем в том смысле, который они во мне растили.

Я смотрела на него молча.

Очень опасные слова.

Очень.

Потому что именно такие признания потом остаются в теле дольше, чем в памяти. И мне уже некуда было складывать новые опасности, они и так высыпались из всех углов этого дома.

— Значит, ты отверг ее не потому, что не хотел, — сказала я ровно. — А потому, что хотел слишком явно и решил, что это надо сломать раньше, чем кто-то другой заметит.

Он очень медленно кивнул.

— Да.

Я отвела взгляд.

И вот тут меня накрыло не злостью.

Усталостью.

Боже, как же я устала от мужчин, которых учат любить только так, чтобы от этого умирали все вокруг.

— Ты понимаешь, — произнесла я тихо, — что для нее это все равно выглядело как холодность.

Как будто ее перестали хотеть.

Перестали видеть.

Как будто с рождением ребенка ты не приблизился, а отошел еще дальше.

И она, вероятно, решила, что дело в ней.

Или в том, что дочь что-то изменила не так, как надо.

Ты понимаешь это сейчас?

Он закрыл лицо руками.

Ненадолго.

Потом опустил их.

— Да.

И это, пожалуй, одна из немногих вещей, которые я уже не смогу исправить никаким действием.

Я кивнула.

— Верно.

Тишина снова легла между нами.

Но теперь уже не как камень.

Скорее как открытая рана, которую оба, наконец, перестали прятать под одеждой.

Он заговорил первым:

— А ты?

Когда начала чувствовать… ее?

Не только память.

Именно присутствие.

Слияние.

Когда перестала быть просто женщиной, попавшей в чужое тело?

Хороший вопрос.

Страшно хороший.

Я долго смотрела в огонь, прежде чем ответить.

— Не было одной точки, — сказала наконец. — Сначала это была просто чужая жизнь, в которую я врезалась на полной скорости.